Третье действие — перевод двухсот сорока восьми тысяч по реквизитам из договора аренды.
Три месяца вперёд и страховой залог: шестьдесят две тысячи, умноженные на четыре.
Это была плата за помещение с хорошим освещением и вытяжкой. То самое, которое Римма Павловна назвала женской прихотью.
Оставалось четвёртое действие.
Я открыла семейный чат, насчитывавший тридцать четыре участника. Прикрепила двухминутную запись с камеры и фотографию таблицы с нашими взносами.
Добавила короткую подпись:
«Чтобы произошедшее никто не пересказывал в собственной интерпретации».
Нажала кнопку отправки в шесть двадцать девять.
Затем перевернула телефон экраном вниз и поставила чайник.
Около пяти минут в квартире сохранялась полная тишина.
Пришла Буся, уселась возле моей ноги и требовательно посмотрела вверх. Наступило время давать ей лекарство.
Даже тем утром я сделала всё как обычно: отмерила капли, осторожно придержала морду и погладила собаку по тёплому лбу.
Руки совершенно не дрожали.
Меня саму удивляло, насколько спокойными они оставались.
Вскоре лежавший на столе телефон начал вибрировать и больше почти не замолкал.
Я не стала брать его.
Заварила чай, села возле окна и наблюдала, как дворник сгребает опавшие листья в большую мокрую кучу. За стеной у соседей тихо играло радио.
Было без пятнадцати семь.
Впереди лежал целый день, в котором мне не требовалось никому переводить деньги.
Костя позвонил в семь часов пять минут. Судя по шуму, он уже находился в аэропорту.
— Что ты наделала? — произнёс он без вопросительной интонации.
— Вернула тебе твою долю.
— У матери истерика. Ей звонит Люда, потом тётя Валя. Вера, зачем нужно было отправлять запись в общий чат?
— Чтобы твоя мама не рассказала тридцати четырём родственникам совершенно другую историю. Она уже начала это делать.
— Эти деньги общие. Любой адвокат скажет, что они делятся поровну.
— Скажет, — согласилась я. — Только теперь их будет делить не твоя мать.
Костя тяжело дышал.
На заднем плане объявили начало посадки.
— Мы сейчас улетаем, — наконец сообщил он.
— Я знаю. Хорошего вам отдыха.
И первой завершила звонок.
С того утра прошло два месяца.
Мастерская уже работает.
Вытяжка гудит исправно, клей зимой больше не застывает, а мне не приходится согревать пальцы над обогревателем перед особенно тонкой работой.
Комод Эльвиры Сергеевны давно находится в её доме. Она прислала фотографию: на восстановленной крышке стоят ваза и портрет бабушки.
Буся спит под верстаком на старом ватнике. Приступов у неё не было уже семь недель.
Свекровь мне не позвонила ни разу.
Костя вернулся с курорта на пять дней раньше запланированного. Он по-прежнему живёт дома. К матери в Камышин ездит без меня и каждый раз возвращается необычно молчаливым.
Из полученных двухсот восьмидесяти восьми тысяч он потратил меньше половины. Прогулку на яхте отменили, а отель заменили более дешёвым вариантом.
Остаток денег до сих пор находится на его карте.
Я ничего не спрашиваю.
Семейный чат из тридцати четырёх человек разделился на два лагеря.
Половина родственников перестала со мной здороваться, хотя раньше именно эти люди регулярно звонили за советом или просили восстановить очередной стул. Многие годы я постоянно что-нибудь для них ремонтировала.
Дядя Гена вообще покинул чат.
Зато двоюродная сестра Кости написала мне лично. Она прислала телефон хорошего поставщика шпона и добавила единственную фразу:
«Я прослушала эту запись три раза».
Римма Павловна рассказывает родственникам собственную версию произошедшего.
По её словам, невестка тайно следила за пожилой женщиной, записала частный разговор, а затем публично опозорила её перед всей семьёй.
О дополнительных пятнадцати тысячах четырёхстах рублях, счёте за испорченный комод и списке, в котором я находилась где-то между квартирой и собакой, в этой версии не упоминается.
Тётя Валя сообщила, что за распространение подобных записей предусмотрена уголовная статья.
Возможно, она действительно существует.
Иногда я до сих пор вспоминаю смех свекрови, прозвучавший из динамика.
Только теперь он больше не обжигает мне уши.
Этот смех просто напоминает, сколько лет я платила за право считаться частью их семьи.
Как вы думаете, я действительно перегнула палку, отправив запись всем родственникам, или поступила правильно?
