История, которую он строил, имела ровно столько формы, чтобы казаться правдоподобной. У меня сжалось горло, и я почти, почти извинилась перед ним.
А потом он наклонился и коснулся моей руки.
— Она саботирует всё это с того дня, как я сделал предложение. Из-за неё и твоя дочь начала сомневаться.
Комната вдруг стала совершенно неподвижной.
Я не говорила Эндрю, что у Эммы были сомнения. Я даже само слово «сомнения» ему ни разу не произносила. Мы с дочерью обсуждали это однажды, за кофе, три месяца назад, и я пересказывала тот разговор только одному человеку.
Марси.
— Она саботирует всё это.
А Марси не оставалась с Эндрю наедине без меня с февраля.
Ни ужинов, ни случайных встреч, ни общих поручений. Я считала, сама того не понимая.
Моя рука выскользнула из-под его ладони.
— Откуда ты знаешь, что у Эммы были сомнения?
Эндрю замешкался всего на миг. Но этого мига хватило.
— Ты сама мне сказала.
— Нет. И Марси не разговаривала с тобой наедине семь месяцев. Так что попробуй ещё раз. И заодно скажи: никакого кузена Роберта ведь нет?
Я считала, сама того не понимая.
— Ты наверняка говорила. Откуда ещё я мог это узнать? — возразил Эндрю.
— Вот именно, — тихо сказала я. — Это я и хочу понять. Ты подслушивал наши разговоры?
Он выпрямился, и мягкость, которую он носил на лице два года, слетела с него полностью. Под ней было не столько жестокое выражение, сколько расчётливое и усталое — лицо человека, который понял, что его разгон закончился стеной.
— Выйди из комнаты, Эндрю.
— Гости ждут, — ответил он.
— Я знаю.
— Выйди из комнаты.
— Ты опозоришь нас обоих. Ты понимаешь, что люди будут говорить? О тебе, в твоём возрасте, и уже во второй раз? — язвительно бросил мой так называемый жених.
Я медленно поднялась, собирая свободное кружево платья у бедра.
— Я прекрасно понимаю, что будут говорить люди. И теперь понимаю кое-что ещё. Единственный человек, который сегодня был со мной честен, — это та, кто отказалась надеть платье.
Я прошла мимо него к двери, и впервые за двадцать лет моя рука лежала на ручке совершенно спокойно.
— Ты опозоришь нас обоих.
Он попытался остановить меня, но я отстранилась и вышла из библиотеки — всё ещё в наполовину зашнурованном платье, с лентами, тянувшимися за мной, как распущенные нити жизни, которую я больше не собиралась носить.
— Эмма, — сказала я, перехватив дочь у верхней площадки лестницы, — приведи Марси. Сейчас.
Дочь снова не стала задавать вопросов и сделала то, о чём я попросила. Втроём мы спустились вниз. Я остановилась в начале прохода, там, где меня могли видеть все гости.
Он попытался остановить меня.
— Простите, что собрала вас здесь в такой момент, — сказала я, и мой голос оказался ровнее, чем я ожидала. — Сегодня свадьбы не будет. Вы заслуживаете честности, а не спектакля.
По залу прошёл гул.
Эндрю, успевший выйти вперёд, прорвался ко мне, красный от злости.
— Ты унижаешь нас, — прошипел он.
— Нет, — сказала я. — Я спасаю себя.
Мой шурин и Эмма быстро вмешались и вывели его, прежде чем он успел сказать что-то ещё.
— Вы заслуживаете честности, а не спектакля.
Позже, когда последние гости ушли, а цветы уже вяли на своих стойках, Марси опустилась на скамейку рядом со мной.
— Я просидела сегодня утром в машине целый час, — прошептала подруга, — пытаясь решить, смогу ли это сделать. Я так боялась, что ты поверишь ему, а не мне.
— Скажи мне теперь. Имя, которое ты не назвала вчера.
Она посмотрела на свои руки.
— Это был Дэниел. Мой мерзкий брат. Ты знаешь, он всегда ввязывается во что-то, во что не должен ввязываться.
Я уставилась на неё.
— Скажи мне теперь.
— Я познакомила их на том ужине прошлой весной. Клянусь, я не знала, что они придумают какую-то схему вместе и что её целью станешь ты. Когда я узнала его голос на парковке, я сразу всё поняла, но не могла назвать тебе его имя, пока ты сама не сделала выбор.
— Поэтому ты не смогла надеть платье.
— Я не могла стоять рядом с тобой, неся эту вину, и не сказать тебе правду первой.
Я потянулась к её руке.
— Ты выбрала правду вместо удобства, Марси. В этом и есть вся наша дружба.
— Я познакомила их.
Через несколько недель я сидела на своём крыльце, согревая ладони чашкой чая с мёдом. Эмма и её брат сидели по одну сторону от меня. Марси — по другую.
Платье снова было убрано в коробку, но теперь не из страха. На этот раз — из свободы.
В сорок восемь лет я наконец поняла разницу между тем, чтобы быть выбранной, и тем, чтобы выбрать саму себя.
