— Ты же сама хотела семью.
Я остановилась.
— Да. Хотела. Только семья — это когда оба живые. А не когда один лежит на диване, а другая доказывает, что заслужила место рядом.
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Я не просил тебя ничего доказывать.
— Просил. Просто без слов.
Собиралась я быстро. Когда решение у женщины внутри уже созрело, сумки словно складываются сами. Халат, фен, лекарства, сковородка. Косметичку чуть не забыла. Он вдруг взял мой пакет.
— Останься. Давай поговорим.
Я посмотрела на него. И странное дело — мне стало его жалко. Уже не как любимого мужчину. А как человека, который действительно не понимает, что произошло. Он не злодей. Не монстр. Он просто привык, что женщина рядом — это тепло, еда, чистая рубашка и кто-то, кто спросит про давление. А то, что у этой женщины внутри, устала ли она, страшно ли ей, хочется ли ей, чтобы её просто обняли без просьб и обязанностей, — всё это где-то мелким шрифтом.
— Серёж, о чём нам говорить?
— Ну я неправильно выразился. Сестре. Бывает.
— Ты не неправильно выразился. Ты сказал честно.
Он сел на кровать.
— Мне с тобой хорошо.
— А мне с тобой стало тесно.
— В каком смысле?
— В таком, будто меня уменьшили до списка домашних дел.
Он потёр лоб.
— Я по-другому не умею.
— А я больше не хочу учить.
Я вызвала такси. Пока ждала машину, мы сидели на кухне. Молча. Он зачем-то включил чайник. Потом выключил. Потом снова включил. Я подумала: «Вот и вся наша романтика — чайник туда-сюда».
Перед самым выходом он сказал:
— Ты пожалеешь.
Я даже не обиделась.
— Возможно.
— Одной тяжело.
— Знаю.
— В нашем возрасте отношениями уже не разбрасываются.
Я взяла сумку.
— В нашем возрасте особенно нельзя разбрасываться собой.
Такси приехало быстро. Водитель был молодой, с музыкой, от которой хотелось выйти уже на первом светофоре. Я сидела сзади, держала на коленях пакет с лекарствами и вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом сильнее. Водитель посмотрел на меня в зеркало:
— У вас всё нормально?
— Не очень, — сказала я. — Но уже лучше.
В свою однушку я вернулась через два дня. Хозяйка ворчала, что надо было думать сразу, а не «туда-сюда романы крутить». Я кивала. Мне было всё равно. Я занесла вещи, поставила сковородку на плиту, села прямо на пол и разревелась.
Не столько из-за несчастной любви. Скорее от стыда. Что так быстро поверила. Что радовалась двум зубным щёткам в ванной. Что сама себя уговаривала не замечать очевидное. Что в сорок девять всё ещё так хочется, чтобы тебя выбрали. Не за суп, не за выглаженные рубашки, не за удобство. Просто тебя.
Через неделю Сергей написал: «Как ты?»
Я смотрела на это сообщение минут десять.
Потом ответила: «Живу».
Он написал: «Я многое понял».
Я чуть не спросила: «Картошку теперь сам жаришь?» Но не стала. Иногда моя самоирония меня спасает, а иногда мешает не становиться злой.
Через месяц мы случайно встретились возле аптеки. Он похудел. Или мне так показалось. В руках у него был пакет с таблетками и хлеб.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Ты хорошо выглядишь.
На мне был старый пуховик, никакого макияжа, а в руках пакет с туалетной бумагой. Комплимент был сомнительный, но пусть будет.
— Спасибо.
Он помолчал.
— Я тогда правда дураком был.
Я пожала плечами:
— Не дураком. Просто Сергеем.
Он грустно усмехнулся.
— Это хуже?
— Это честнее.
Он спросил:
— Может, кофе выпьем?
Я посмотрела на него. И на секунду, честно скажу, мне захотелось согласиться. Не потому что там была великая любовь. А потому что знакомое всегда тянет обратно. Даже если оно неудобное, болезненное и не твоё. Знакомое очень ловко умеет притворяться судьбой.
— Нет, Серёж. Не сегодня.
— А когда?
Я ответила не сразу. Потом сказала:
— Не знаю.
И ушла.
Лена потом сказала, что это вообще не финал. Она любит, чтобы в историях была либо свадьба, либо «заблокировала и забыла». А у меня вышло как в жизни — без красивой точки.
Сергей иногда пишет. Редко. «С праздником», «как здоровье», «у меня всё нормально». Я отвечаю коротко. Даже не из вежливости. Просто он был частью моей жизни, пусть и кривой.
А я? Я снова живу одна. Плачу за свою однушку, ворчу на цены, ужинаю тогда, когда хочу. Иногда жарю картошку и смеюсь. Потому что теперь, когда я её чищу, я точно знаю: это не обязанность перед мужчиной. Это я сама захотела картошки.
Мне почти пятьдесят. И да, в этом возрасте тоже бывают отношения. Только теперь я думаю, что нормальный мужчина — это не тот, кто зовёт к себе через месяц. А тот, рядом с кем ты не превращаешься в удобный предмет быта.
А если такой мужчина не встретится… что ж. У меня есть чайник, сковородка и я сама.
Тоже, между прочим, неплохая компания.
