— Тебе лучше подошло бы место с видом на лес или на реку? — с кривой усмешкой шептал муж на ухо Элине, лежавшей в коме… И она слышала каждое слово.
Это оказалось самым пугающим открытием. Элина не могла разлепить веки, не могла пошевелить даже пальцем, не могла позвать на помощь. Мир вокруг стал для неё густым, тёмным и бесконечно далёким — словно она лежала на дне глубокого озера, а где-то наверху, там, где продолжалась жизнь, шумел дождь и переговаривались люди.
Звуки доходили до неё приглушённо, но ясно. Она слышала ровный шум аппарата искусственной вентиляции, короткие сигналы мониторов. Слышала шаги медсестёр — быстрые, уверенные, уставшие. Слышала, как по линолеуму поскрипывает колесо капельницы, которую вкатывала в палату санитарка.
И она слышала его. Артёма.
Он приходил ежедневно. Усаживался на неудобный пластиковый стул, который всё время норовил съехать в сторону, и долго молчал. Иногда брал её за руку, и тогда Элина изо всех сил, каждой частицей своего неподвижного тела старалась ответить ему, хоть чуть-чуть сжать пальцы. Но ничего не происходило. Темнота держала её крепко.
Врачи говорили: «Надежда есть, но вы сами понимаете, что показывает статистика». Мама плакала в коридоре так, что у Элины всё рвалось внутри. Ей хотелось закричать: «Мама, я здесь! Я всё слышу! Не плачь!» Но голоса у неё не было.
Артём не плакал. Первое время он вообще почти не говорил, просто сидел рядом и смотрел в одну точку. А потом, спустя недели две, начал разговаривать с ней так, будто она бодрствовала и вот-вот ответит.
Сначала о самых обычных вещах.
— Я заезжал к твоим, отвёз норковую шапку, ту, что ты им на годовщину купила. Твоя мама, конечно, расплакалась. Сказала: зачем это сейчас. А я ответил: «Элька велела передать, чтобы носили и даже не думали класть её с собой в гроб».
Пауза.
— Глупость, наверное, сказал. Прости.
Потом — о снах.
— Сегодня мне приснилось, как мы с тобой два года назад на даче у дяди Паши в картошку играли. Помнишь? Ты вся перемазалась, ещё мне за шиворот земли натолкала. Я тогда злился. А сейчас… сейчас бы всё отдал, лишь бы ты опять в меня той картошкой кидалась.
Элина слушала. Она жила этими мгновениями. Его голос был единственным светом в той чёрной бездне, где она оказалась. Она ждала его прихода как спасения.
Но дни тянулись. Недели складывались в месяцы. И надежда в его голосе начала меркнуть, уступая место усталости, горечи и какому-то надлому.
Однажды он пришёл позже обычного. От него пахло чем-то чужим — не привычным одеколоном, а резкой смесью спиртного и посторонних духов. Элина сжалась где-то внутри. Она не могла видеть, но поняла всё сердцем.
— Эля, — начал он. Голос у него был хриплый, словно не его. — Ты даже не представляешь, как меня всё раздражает там, за пределами этой палаты. Все живут дальше. Радуются. А я… я сижу здесь рядом с тобой.
Если бы могла, она бы расплакалась. «Прости, Тёма, прости, что так получилось».
— Ладно, — будто отмахнулся он. — Я не жалуюсь. Просто… я очень устал.
Потом он долго молчал. Элина в своей темноте вслушивалась в его дыхание. Оно было тяжёлым, сбивчивым.
А затем он наклонился к ней совсем близко. Она почувствовала его дыхание на своей щеке. И в тот миг от него веяло только горечью. Горечью и безысходностью.
И тогда она услышала это. Голос был тихим, тягучим, почти ласковым — с той самой интонацией, с какой он когда-то, в счастливой жизни, дразнил её, выбирая место для отдыха на природе.
— Элька… — прошептал он, и от этого шёпота по её обездвиженному телу будто прошёл ледяной ток. — Скажи, тебе могилку лучше сделать с видом на лес или на речку? Чтобы красиво было. Ты же природу любишь. Давай уж выбирай.
Он тихо усмехнулся. Коротко, страшно.
Элину словно пронзило электричеством.
Это было страшнее темноты. Страшнее тишины. Страшнее собственного бессилия. Он сдался. Он — её опора, её защита, тот, кто всегда говорил: «Прорвёмся», — уже мысленно похоронил её. Уже выбрал место.
И тогда в ней вспыхнула злость. Не обида и не жалость к себе. Настоящая, дикая, яростная злость, ударившая в голову и затопившая всё тело, которое она не чувствовала уже столько времени.
«Да как ты смеешь?! — закричала она внутри себя так, что, казалось, этот крик должен был расколоть весь мир. — Кем ты меня считаешь? Я тебе что, ненужная вещь, которую можно заранее похоронить? Ты обещал мне жизнь! Клялся! А теперь выбираешь мне место под могилу?! Нет! Не дождёшься! Я живая!»
Она рванулась.
Всем своим существом, всей силой воли, всей этой обжигающей яростью она рванулась наверх — из темноты, из глубины, сквозь тяжесть, сквозь это бесконечное вязкое ничто.
И мир с грохотом обрушился на неё.
Она закричала. Не в мыслях. На самом деле. Хриплым, надорванным звуком, пробившимся сквозь трубку в горле.
— А-а-а-а!
Монитор завыл, зачастил сигналами, замигал тревожными огнями. В палату кто-то ворвался. Поднялся шум. Крики: «Очнулась! Давление! Быстро врача!» Но Элина их почти не воспринимала. Сквозь свет, боль и хаос она искала только его.
