— Я знаю.
— Нет. Вы не знаете. Вы просто решили молчать.
Она вздрогнула.
— Я поговорила с Марлой. Она умоляла ничего не рассказывать… и я согласилась. Я убеждала себя, что делаю это ради Лиззи. Но на самом деле я спасала себя.
Мой голос сорвался:
— А я тем временем шесть лет оплакивала свою дочь. Каждую ночь.
Сюзанна прошептала:
— Я знаю. И мой страх отнял у вас всё.
Тогда я повернулась к Марле.
— Вы забрали у меня дочь.
Она дрожала всем телом.
— В ту ночь в отделении была путаница. Я ошиблась. А потом… вместо того чтобы всё исправить, я солгала. И одна ложь потянула за собой другую. Мне очень жаль.
— Вы позволили мне шесть лет жить с мыслью, что мой ребёнок умер. Пока она была жива.
Сюзанна снова заговорила, с трудом сдерживая слёзы:
— Я люблю её. Я понимаю, что не я её родила. Но я не могла просто так отдать её. Простите меня.
Её боль не могла отменить того, что произошло.
Ничего не могло.
Следующие дни превратились в сплошной водоворот: адвокаты, проверки, расследования, встречи. На Марлу подали жалобу. В больнице начали внутреннее разбирательство.
Но самое странное было в другом: я всё равно просыпалась с привычным чувством утраты, будто скорбь уже вросла в меня и стала частью тела.
Однажды мы с Сюзанной сидели друг напротив друга, а Джуни и Лиззи играли на ковре, смеялись, как будто никогда не были разлучены.
— Вы меня ненавидите? — тихо спросила она.
— Я ненавижу то, что вы сделали, — ответила я. — Но я вижу, что вы действительно её любите. И только это позволяет мне сейчас вообще сидеть здесь.
Она кивнула сквозь слёзы.
— Мы можем… попытаться сделать всё правильно? Вместе?
Я посмотрела на девочек.
— Они сёстры. И это уже никто не сможет изменить.
Позже, уже во время официальных встреч, Марла призналась подробнее.
— В ту ночь в детском отделении случилась путаница, — говорила она, не поднимая глаз. — Вашу дочь записали под чужим именем. Когда я поняла, что произошло, я запаниковала. Сначала решила, что исправлю утром. Потом — что уже поздно. А потом просто продолжала врать.
Она расплакалась.
— Я заслуживаю любого наказания.
Я медленно кивнула.
Впервые за шесть лет я больше не несла эту боль одна.
Но одна правда оставалась невыносимой:
моя дочь всё это время была жива.
А шесть лет, которые я могла бы прожить с ней, уже никто никогда не вернёт.
Через два месяца мы втроём сидели в парке: я, Джуни и Лиззи. Солнце грело траву, а у девочек в руках таяло радужное мороженое.
— Мамочка, ты опять насыпала попкорн мне в рожок! — хихикнула Лиззи.
— Но ты сама сказала, что так вкуснее, — поддразнила я её.
Джуни тут же вмешалась:
— Она это любит только потому, что я первая так придумала!
Лиззи высунула язык:
— Нет, это я придумала!
Мы рассмеялись.
Я достала новый одноразовый фотоаппарат — теперь сиреневый. Это стало нашей маленькой традицией.
Сохранять всё.
Испачканные мороженым пальцы. Липкие улыбки. Жизнь, которую мы собирали заново.
— Улыбнитесь! — сказала я.
Они прижались друг к другу щеками и хором крикнули:
— Сыыыр!
Я нажала кнопку, и сердце переполнилось.
Джуни забралась ко мне на колени.
— Мам, а мы соберём все цвета фотоаппаратов?
— И жёлтый тоже! — тут же добавила Лиззи.
Я улыбнулась.
— Соберём все. Обещаю.
Телефон завибрировал. Сообщение от Майкла.
Я мельком взглянула на экран, а потом снова перевела взгляд на дочерей.
Он сделал свой выбор давно.
Теперь у меня были только мы.
И этого оказалось достаточно.
— Никто не вернёт мне годы, которые я потеряла, — прошептала я.
— Но всё, что будет дальше, уже останется со мной.
Я завела колёсико фотоаппарата и поднялась.
— Ну что, кто первый добежит до качелей?
Они сорвались с места с громким смехом.
И на этот раз…
я побежала вместе с ними.
