— А у меня кошелёк дома остался, — пробормотал дядя Гена.
— Марина, — голос свекрови стал ниже, — ты сейчас позоришь Антона. Позоришь нашу семью. Какие деньги с матери мужа? Ты вообще в своём уме?
Я посмотрела на Антона. Он молчал секунду. Потом произнёс:
— Мам, Марина права.
Свекровь повернулась к нему так резко, что, казалось, у неё шея хрустнула.
— Что?
— Марина права, — повторил Антон громче. — Вы приехали без звонка. Семеро человек. Мы не готовы. Либо вы скидываетесь на продукты, либо едем к тебе домой. У тебя после тридцать первого холодильник наверняка полный.
— У нас всё уже съели! — возмутилась тётя Валя. — Мы потому и поехали, что дома ничего не осталось!
И тут я окончательно всё поняла. Они приехали не «сюрпризом». Они приехали доедать. У себя всё смели после Нового года и решили наведаться ко мне — поесть за мой счёт.
— Понятно, — сказала я. — Тогда тем более три тысячи с человека. Очень даже по-божески. В кафе семь человек обошлись бы дороже.
Свекровь поднялась. Лицо у неё, как и у Ларисы, пошло красными пятнами.
— Антон. Ты слышишь, как твоя жена с нами разговаривает?
— Слышу, мам. И я с ней согласен.
— Витя! — Тамара Степановна повернулась к мужу. — Витя, ты что молчишь?!
Виктор Павлович крякнул и тоже встал.
— Том, — сказал он тихо. — А чего тут скажешь? Девчонка права. Мы даже хлеба с собой не взяли.
Свекровь задохнулась от возмущения.
И тут произошло то, чего я не ожидала. Они начали собираться. Быстро, молча, обиженно. Лариса шипела на сына, чтобы он поднимался. Тётя Валя натягивала шубу так яростно, что трещала подкладка. Свёкор стоял с пакетами у двери и ждал. Дядя Гена пытался бурчать что-то вроде «ну и ну, вот это племянница», но его уже никто не слушал.
Сорок минут они одевались. Сорок минут возились в прихожей, шептались, сопели, переставляли сумки. Я не выходила из гостиной. Я сидела на диване. Антон сидел рядом и держал меня за руку. Артём выглянул из своей комнаты, посмотрел на толпу обувающихся родственников и тихо закрыл дверь обратно.
Свекровь вышла в гостиную последней.
— Я этого, Марина, не забуду, — сказала она. — Никогда.
— Хорошо, Тамара Степановна, — ответила я. — Я тоже не забуду эти девять лет.
Она хлопнула дверью так, что люстра качнулась.
Я ещё минуту сидела на диване молча. Антон встал, прошёл в прихожую и посмотрел в глазок.
— Уехали, — сказал он. — В лифт зашли.
Я выдохнула. Только тогда поняла, что всё это время задерживала дыхание. Руки лежали на коленях, и пальцы больше не дрожали. Они были тёплыми. Это тепло медленно поднималось выше — к плечам, к груди. Я подумала: вот как это, оказывается, бывает. Когда больше не страшно.
Антон вернулся и сел рядом.
— Ты чего молчишь? — спросил он.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что мне даже не жалко.
Он усмехнулся и обнял меня за плечи.
— Честно? Мне тоже не жалко.
Из комнаты вышел Артём. Постоял в дверях и спросил:
— Мам, они правда уехали?
— Уехали, сын.
— Совсем?
— На сегодня точно.
Он немного подумал.
— А мы в парк поедем, как собирались?
Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Магазины работают. Парк открыт. День только начался.
— Поедем, — сказала я. — Сейчас соберёмся и всё-таки поедем.
Мы поехали в парк втроём. Был морозный, ясный день, снег хрустел под ногами. Артём катался с горки. Антон купил мне горячий глинтвейн в киоске у входа. Мы стояли рядом и пили из бумажных стаканчиков. Я молчала. Он тоже. Но это молчание было хорошим. Совсем не тем, которое длилось девять лет.
Вечером мы заказали пиццу. Большую, с четырьмя сырами. Артём смеялся, что наконец-то на каникулах у нас «нормальная еда, а не бесконечное оливье». Я подумала, что свекровь, наверное, уже обзванивает всю родню и рассказывает, какая я ужасная. Подумала — и улыбнулась. Пусть рассказывает.
Телефон молчал.
Перед сном я открыла семейный чат «Родные». Там тоже было пусто — никто ничего не написал. Я немного посмотрела на экран и вышла из чата. Не заблокировала, не удалила контакты, не устроила скандал. Просто вышла. Без объяснений. Утром, может, заметят. А может, и нет.
Прошло три недели.
Свекровь мне не звонит. Антону тоже. Раз в неделю он сам ездит к ней по субботам на пару часов. Возвращается тихий, но не злой. Я не спрашиваю, о чём они разговаривают. Иногда он сам рассказывает: «Мать пьёт корвалол и говорит, что я подкаблучник. Я пью чай и киваю».
Лариса написала пост в соцсетях. Имена не указала, но всё было очевидно: «Есть такие невестки, которые с родни мужа деньги считают. Жадность — это диагноз, девочки. Берегите сыновей от таких». Под постом набралось сорок комментариев. Половина — от её подруг, которые меня даже в глаза не видели. Кто-то из общих знакомых прислал мне скрин. Я посмотрела и удалила.
На прошлой неделе Артём заболел — обычное ОРВИ. Свекровь, которая раньше при любом его чихе грозилась приехать с банками и мёдом, не позвонила ни разу. Я даже не вспомнила об этом, пока Антон сам не сказал: «Странно, мать про Артёма ни разу не спросила». Странно, да. Но не больно. Совсем.
А я сплю спокойно. Впервые за девять лет — спокойно. Без внутреннего ожидания, без мысли: «А вдруг завтра снова приедут?» Дверной звонок в девять утра больше не означает катастрофу. Он просто молчит.
Так вот, девочки. Я тогда, второго января, перегнула палку? Или всё-таки правильно сделала, что предложила им скинуться по три тысячи с человека? Я правда жадная, как написала Лариса, или просто наконец перестала быть удобной тряпкой?
Скажите честно — как бы вы поступили на моём месте?
