Воскресное утро не сулило ничего, кроме привычной борьбы с противнем после вчерашней курицы. Алина, женщина сорока восьми лет, закалённая годами сражений с коммунальными службами и бытовыми неурядицами, стояла у раковины и с ожесточением оттирала жир. Вода шумела, заглушая мысли о вечном, а именно о том, что средство для мытья посуды опять подорожало, а пенится так, словно в него вместо состава добавили страдания людей с окладом до аванса.
На кухню, волоча тапки, вплыл Виталик. Лицо у него было скорбное, как у человека, которому сообщили, что праздник отменяется, а закуску уже съели. Он опустился на стул, отодвинул сахарницу и тяжело вздохнул, уставившись в окно, где тусклый ноябрьский пейзаж идеально совпадал с выражением его души.
— Алина, — произнёс он голосом человека, на чьи плечи внезапно рухнула вселенская печаль. — Нам нужно поговорить. Я так больше не могу. Мне нечем дышать.
Алина перекрыла воду. «Нечем ему дышать, — мелькнуло у неё в голове, пока она вытирала руки вафельным полотенцем. — Конечно, после того как вчера в одиночку уничтожил полкило буженины. Тут не только дыхание собьётся, тут и совесть начнёт давить. А я ведь предупреждала: не надо на ночь жирное».
— В каком именно смысле тебе тяжело дышать, Виталь? — спокойно спросила она, усаживаясь напротив. — Окно открыть? Или снова изжога?
— Ты всё сводишь к быту! — Виталик театрально всплеснул руками. — А я про душу, про космос, про нас! Всё исчезло, понимаешь? Искра погасла. Мы с тобой стали как соседи по коммуналке. Я чувствую, что мой творческий потенциал гибнет в этой… в этой бесконечной рутине!
Алина слегка прищурилась. «Творческий потенциал» Виталика выражался в том, что он два раза в год переустанавливал Windows соседу за бутылку коньяка и с жаром строчил в интернете комментарии о политике и судьбах мира. Всё остальное время он трудился менеджером по продаже пластиковых окон, но торговля шла плохо, потому что, как считал сам Виталик, население совсем обнищало и перестало понимать выгоду комфорта.
— Давай ближе к сути, Виталий, — перебила его Алина. — Ты, что ли, уходишь?
— Ухожу! — с пафосом объявил он. — Я встретил женщину. Она совсем другая. Она меня понимает. Она меня слышит. Она, между прочим, муза!
— Ну раз муза, так муза, — невозмутимо кивнула Алина.
Внутри у неё ничего не оборвалось и не рухнуло. Напротив, стало неожиданно легко, будто после долгого дня наконец сняла неудобные туфли.
— Вещи сейчас будешь собирать или твоя муза пришлёт бригаду?
Виталик заметно растерялся. Он явно рассчитывал на другой сценарий: слёзы, истерику, обвинения, шумную сцену с хлопаньем дверями. Даже речь, наверное, заготовил — про то, что «мы всё равно останемся близкими людьми» и что «дело не в тебе, дело во мне». Но вместо драмы наткнулся на сухую хозяйственную реакцию.
— Ты даже не расстроилась? — с обидой спросил он.
— Виталь, мне скоро пятьдесят. Я расстраиваюсь, когда коммуналка дорожает или когда с полок исчезает нормальный сыр. А ты взрослый человек. Решил — уходи. Чемодан на антресолях, достанешь сам, у меня спина не казённая.
Следующие два часа напоминали переселение народов в отдельно взятой квартире. Виталик носился по комнатам, сгребая своё имущество. Алина устроилась в кресле с кроссвордом, но при этом внимательно отслеживала маршрут его передвижений.
— Этот ноутбук я забираю, он мне для работы нужен! — объявил он, прижимая к груди старенький Asus.
— Забирай, — великодушно разрешила Алина. — Он всё равно греется, как утюг, и заряд держит хуже старого фонарика.
— И кофеварку заберу! — осмелел Виталик. — Я без кофе по утрам не функционирую.
— Кофеварку? — Алина подняла бровь. — Напомнить, на чьи деньги она покупалась, когда ты три месяца без работы сидел? С моей премии. Но ладно, бери. Пусть твоя вдохновительница варит тебе латте. Только фильтры не забудь. Они в верхнем ящике. А то будете потом процеживать через марлю и называть это авторским подходом.
Виталик с недовольным сопением утрамбовывал в чемодан свитеры, рубашки и джинсы. Он уже было потянулся за набором инструментов, но тут Алина поднялась и мгновенно пресекла попытку.
— Дрель положи обратно.
— Почему это? Я же полку вешал!
— Вешал ты, а покупала я. И висит она криво, между прочим. Инструменты остаются здесь. То есть у меня.
Когда сумки были собраны, Виталик, вспотевший и взъерошенный, оглядел квартиру. Ему явно хотелось произнести на прощание нечто весомое, но в голове, похоже, ничего достойного случая не находилось.
— Ладно, я поехал, — буркнул он. — Такси вызывать не буду, дорого. На машине уеду. С вещами так удобнее.
Алина в этот момент спокойно допивала чуть тёплый чай и на этих словах едва не поперхнулась.
— На какой ещё машине? — переспросила она.
— На нашей, естественно. На «Тойоте». А что тут удивительного? Мне до… до нового места жительства через весь город ехать. А у тебя метро рядом. И вообще, зачем тебе, женщине, кроссовер? Ты и так вечно габаритов не чувствуешь.
Он уверенно снял с крючка ключи от серебристого RAV4. В его воображении всё уже было устроено: он, свободный и гордый, за рулём машины мчится в новую жизнь, где его вдохновляют, ценят и уж точно не напоминают о мусоре и счетах.
Алина медленно поставила чашку на стол. Звук фарфора в тишине прозвучал как сигнал к началу решающей схватки. Она встала, поправила халат и подошла к нему почти вплотную.
— Виталик, дорогой мой, — произнесла она подчеркнуто мягко, хотя в глазах у неё появился такой холод, что у него по спине прошёл неприятный озноб. — Давай освежим память. Мы расписались в каком году?
— В восемнадцатом, — не слишком уверенно ответил он. — А что?
— Верно. В ноябре. А машину я купила когда?
Виталик наморщил лоб. Даты всегда были не его сильной стороной. Зато он прекрасно помнил, как важно сидел на пассажирском сиденье, когда они выезжали из салона.
— Ну… тоже осенью вроде.
— В августе, Виталик. В августе две тысячи восемнадцатого года. За три месяца до нашей свадьбы. И кредит по ней, если ты вдруг подзабыл, я закрыла после продажи бабушкиной дачи. Пока ты, между прочим, искал себя в сетевом маркетинге и пытался впаривать людям какие-то чудо-капсулы из сушёных кузнечиков.
— Но мы же семья! — возмутился он. — Я на ней ездил! Я масло менял!
— Масло ты менял за мои деньги. А ездил, потому что я позволяла. Раньше. До этой минуты.
— Алина, это уже мелочность! — почти взвизгнул он, начиная понимать, что задуманная картина красивого ухода трещит по швам. — Ты серьёзно оставишь мужчину без транспорта? С сумками на улице?
— Я не оставляю тебя без транспорта. Я просто возвращаю вещи на свои места, — холодно ответила она. — Развод так развод. Имущество — по закону. Всё, что ты уносишь с собой, — это рубашки, джинсы, кофеварка и тот набор для барбекю, который мы за всё это время так и не распаковали. А машина, дорогой мой, — это имущество, приобретённое до брака.
Она протянула руку ладонью вверх. Жест был короткий, жёсткий и совершенно однозначный.
— Ключи.
Виталик замялся. Перед глазами у него явно рассыпалась картинка эффектного появления у новой женщины. Одно дело — подъехать на блестящем кроссовере, небрежно положить ключи на полку и бросить: «Ну вот, перевёз только самое нужное». И совсем другое — приехать на такси эконом-класса с клетчатыми сумками и рассказами о том, какая бывшая жена бессердечная.
— Алин, ну дай хотя бы вещи довезти! Я завтра верну. Клянусь.
— Твоё «завтра» я знаю слишком хорошо, — усмехнулась она. — Завтра ты должен был повесить полку. Завтра — найти новую работу. Завтра — разобраться с сантехникой. Нет уж. Всё, спектакль окончен. Ключи сюда.
Виталик, налившись цветом, как раскалённый чайник, швырнул связку на тумбочку.
— Да подавись ты своей машиной! — выкрикнул он. — Я всегда знал, что ты меркантильная! Для тебя вещи важнее людей!
— Не вещи, Виталик, а активы, — спокойно поправила его Алина. — И не важнее людей, а надёжнее. Машина, по крайней мере, меня ни разу не предавала, не страдала от творческого кризиса и не уходила к другому владельцу, потому что там якобы лучше понимают.
Он схватил чемоданы и, спотыкаясь, потащил их к двери. У одного чемодана жалобно хрустнуло колесо и тут же отвалилось. Виталик выругался, подхватил сумку под мышку и вывалился на лестничную площадку.
— И чтоб ноги моей здесь больше не было! — донеслось уже из лифта, хотя в этой угрозе было не больше смысла, чем в половине его жизненных решений.
Алина заперла дверь на два оборота. Замок сухо щёлкнул. В квартире сразу стало тихо. По-настоящему тихо. Спокойно. Хорошо.
Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, Виталик пытался вызвать такси. Судя по жестам, цены в приложении его неприятно удивили, а время ожидания окончательно добило. Он раздражённо пнул чемодан, потом достал телефон и, видимо, принялся звонить своей музе, рассказывая ей о жестокости этого мира.
Алина взяла ключи от машины, покрутила их на пальце. Тяжесть брелока приятно легла в ладонь.
«Надо будет заехать на мойку, — подумала она. — И ароматизатор в салоне сменить. А то от его одеколона уже тошнит».
Она надела куртку, обулась в удобные кроссовки и вышла во двор. Воздух был холодный, но бодрящий. Виталика у подъезда уже не оказалось — видимо, всё-таки увезли на каком-нибудь бюджетном седане.
Алина села в свой RAV4. Сиденье было отодвинуто слишком далеко, под его длинные ноги. Она привычно подвинула его ближе, поправила зеркало. Из отражения на неё смотрела женщина — не девочка, но ухоженная, спокойная, с насмешливым блеском в глазах и уверенной улыбкой. Женщина, которая точно знает, сколько стоит хороший кусок мяса, как оплатить налоги через приложение и почему имущество нельзя путать с чувствами.
Она повернула ключ зажигания. Мотор отозвался ровным, уверенным урчанием.
— Ну что, моя хорошая, — сказала Алина, ласково коснувшись руля. — Поедем за пирожными? Сегодня я точно заслужила «Наполеон». И шампанское. И, пожалуй, новые чехлы на сиденья.
Она включила радио. Оттуда звучала бодрая песня о том, что всё непременно будет хорошо. Алина включила поворотник и мягко вырулила со двора.
Впереди её ждал свободный вечер. Свободная жизнь. И полный бак бензина, который, в отличие от некоторых мужчин, всегда довезёт именно туда, куда тебе нужно.
