Я пустила сына с его женой пожить у меня на время, но спустя полгода уже не могла выносить их бесконечные порядки, а окончательно моё терпение оборвалось в тот день, когда они выставили из квартиры моего кота. Сначала всё выгляделло вполне спокойно. Сыну двадцать шесть, его жене двадцать четыре. Полюбили друг друга, расписались, а собственного жилья нет. Об ипотеке им и думать страшно — проценты такие, будто расплачиваться придётся до самой старости. Я сама предложила: «Поживите пока у меня. Квартира просторная, три комнаты. Спокойно отложите деньги, а потом уже решите, что делать дальше».
Мне тогда казалось, что я поступаю как хорошая мать. Разве можно не помочь родному ребёнку? Я представляла, как мы будем вместе ужинать, разговаривать о делах, по выходным иногда печь пироги. Какая же я была наивная.
Ольга вошла в мой дом так уверенно, словно не я их приютила, а она снизошла до меня своим присутствием. Первые недели они держались тихо, почти идеально. Спрашивали, можно ли взять полотенце, осторожно закрывали двери, старались не шуметь.
Но потом всё постепенно стало другим.
Однажды я возвращаюсь с работы, захожу на кухню — и будто попала в чужую квартиру. Баночки со специями, которые стояли на своих местах больше десяти лет, куда-то исчезли. На столешнице сверкает новая кофемашина.
— Оля, ты не видела сахарницу? — спрашиваю я.
— Я всё разложила по-другому, — спокойно отвечает она. — У вас тут был полный беспорядок. Теперь всё логично. Всё по группам.
Я промолчала. Решила: пусть немного поиграет в хозяйку, может, быстро надоест. Через месяц она уже объявила, что я неправильно питаюсь. В холодильнике появились её контейнеры с травами, крупами и зеленью, а моя кастрюля с борщом оказалась задвинута в самый дальний угол.
— Нина Сергеевна, вы снова купили колбасу? — сказала она таким тоном, будто поймала меня на чём-то ужасном. — Это же вредно. Мы решили от такого отказаться.
Я стояла на собственной кухне и слушала, как мне объясняют, что мне теперь можно есть, а что нельзя. Вечером я поговорила с сыном.
— Андрей, я не лезу в ваши привычки. Питайтесь как хотите. Но за меня решать не надо.
Он устало вздохнул.
— Мам, она ведь старается. Просто хочет, чтобы всем было лучше. Потерпи чуть-чуть.
Я терпела. До тех пор, пока дело не дошло до ванной. Вернулась с дачи, открыла дверь — и не узнала помещение. Моя яркая шторка пропала. Вместо неё висит какой-то бежевый кусок ткани. Мои шампуни убраны в ящик, а на полке стоят её баночки, ровно выставленные, как в магазине. Мой мягкий коврик тоже исчез.
— Где коврик? — спросила я.
— Я его убрала. В нём собирается пыль. Это негигиенично, — ровным голосом сказала Ольга.
И дело было вовсе не в коврике. Дело было в том, что меня шаг за шагом вытесняли из моего собственного дома.
— Верни всё обратно, — сказала я тогда. — И больше ничего не трогай без моего разрешения.
Она обиделась. Вечером сын пришёл меня вразумлять.
— Ты её обидела. Она хотела сделать красиво.
— Андрей, красиво — это когда сначала спрашивают хозяйку квартиры.
После этого я всё чаще стала задерживаться на работе. Мне уже не хотелось возвращаться туда, где меня в моём же доме поучали, поправляли и перевоспитывали. А потом произошло то, что поставило точку. У меня есть кот — Мурзик. Старенький, спокойный, живёт со мной десять лет. В тот вечер я пришла домой, а он не вышел меня встречать. Зову — тишина. Захожу в комнату к сыну и его жене.
— Где кот?
Ольга даже голову не подняла.
— Он мне мешал. Я закрыла его на балконе.
А на улице был декабрь. Балкон ледяной. Я бросилась открывать дверь. Мурзик сидел в углу и мелко дрожал. В ту секунду во мне будто что-то оборвалось. Я поняла: дальше так продолжаться не будет. Пора напомнить, кто здесь хозяйка. Я вернулась в комнату.
— Собирайте вещи, — сказала я очень спокойно.
Я снова посмотрела на них без крика и без истерики.
— Завтра вы на работе? — спросила я.
— Да. А что? — насторожился сын.
— Ничего.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Кот лежал рядом, согрелся, тихо дышал, а у меня в голове всё наконец разложилось по местам. Мой дом — это мой дом. Утром они ушли. Я вызвала мастера и поменяла замки. Потом аккуратно собрала их вещи. Кофемашину поставила сверху, чтобы не забыли свою главную гордость. Перед их возвращением я перевела сыну деньги — на первый месяц аренды и залог. Этого хватит, чтобы начать самостоятельную жизнь.
Вечером раздался звонок.
— Мам, дверь почему-то не открывается, — растерянно сказал он.
— Я знаю.
— Что это значит?
— Это значит, что вы взрослые люди. Я помогала столько, сколько могла. Теперь дальше сами.
— Ты нас выгоняешь?
— Нет. Я даю вам возможность жить отдельно. А в моём доме меня больше никто воспитывать не будет.
Он замолчал. Рядом было слышно, как Ольга возмущённо что-то шепчет.
— Мам, можно же было поговорить.
— Я разговаривала полгода.
Через несколько минут за дверью зашуршали чемоданы по лестнице.
Я закрыла дверь, вернула коврик в ванную, поставила сахарницу на прежнее место, налила себе горячий чай и впервые за долгое время почувствовала, что снова нахожусь у себя дома.
