Мое дыхание словно исчезло куда-то, где я не могла его найти.
— Я приехал, потому что должен был узнать правду. — Его лицо исказилось. — Я семь лет оплакивал ребенка, который был жив.
Я должна была почувствовать победу.
— Я должен был узнать правду.
Но внутри была только усталая, пустая боль.
— Ты хоть раз попросил увидеть могилу?
— Мириам сказала, что ты ее кремировала. Сказала, что ты не хочешь никаких контактов.
— И ты поверил и этому.
— Мне было стыдно, — прошептал он. — Мне было стыдно за то, что я сделал. Я думал, ты ненавидишь меня. Я думал, смерть внучки стала наказанием за то, что я выгнал тебя.
— Ты хоть раз попросил увидеть могилу?
Я спустилась на одну ступеньку.
Потом еще на одну.
— Артур, посмотри на меня.
Он поднял глаза.
— Мириам лгала тебе. Но это ты дал ей власть встать между нами и годами водить тебя за нос.
— Артур, посмотри на меня.
Отец опустил голову.
— Я не прошу прощения, — сказал он. — Я прошу только позволить мне еще раз на нее посмотреть. Услышать ее голос. Убедиться, что она настоящая.
Я скрестила руки на груди.
— Почему я должна тебе это позволить?
— Потому что проиграл именно я, — сказал он. — Не ты. У тебя есть все, о чем я говорил, будто оно не продержится. А у меня нет ничего, кроме жены, которая годами мне лгала.
— Почему я должна тебе это позволить?
Я услышала, как за моей спиной скрипнула сетчатая дверь.
Лиам стоял в проеме, наблюдая, готовый вмешаться, если я только подам знак.
Я не подала.
Я смотрела на отца, который теперь казался меньше, чем в моих воспоминаниях.
Я думала о том, что я ему должна, и о том, чего не должна.
— Стой там, — сказала я. — Не сходи с этой ступеньки.
Что я ему должна.
Я повернулась и вошла в дом.
Через несколько мгновений я вывела детей обратно на улицу.
Лиам стоял позади меня — надежный, как всегда.
Артур поднял на меня взгляд. Его глаза были красными, а вокруг них залегло что-то, чего я никогда раньше в нем не видела.
Стыд.
— Позволь мне все исправить. Все, что захочешь. Дом, траст, компанию. Я сегодня же оформлю все на их имена.
Я вывела детей обратно на улицу.
Я медленно покачала головой.
Я наклонилась, подняла серебристый пакет.
И вложила его обратно ему в руки.
— Так не получится, — сказала я. — Ты не можешь купить то, что сам выбросил.
— Тогда скажи, что мне делать.
— Ты придешь в следующее воскресенье. Не на черной машине. Доедешь на автобусе или придешь пешком. Ничего не принесешь. Сядешь за мой стол и выучишь их имена.
— Так не получится.
— Их имена, — повторил он, словно человек, заучивающий молитву.
— Моего сына зовут Ной. Мою дочь зовут Элли. Лиам — их отец, и он мой муж. В этом доме у него есть имя и есть место.
Артур кивнул, а слезы падали на гравированную металлическую пластину у него на коленях.
— А Мириам? — тихо спросил он.
— Это твой дом, и тебе его очищать. Думаю, нет необходимости объяснять, что ей здесь не рады.
— В этом доме у него есть имя и есть место.
Он неуверенно поднялся, прижимая пакет к груди.
Лиам протянул руку и помог ему встать — так, как когда-то водитель помогал богатому человеку садиться в машину.
Артур долго смотрел на руку Лиама, а потом медленно пошел обратно по дорожке — один.
Через три недели Артур позвонил.
Впервые за восемь лет я ответила.
— Мириам съехала, — сказал он.
Он неуверенно поднялся.
Я молчала.
— Адвокат нашел копии писем, которые ты отправляла. Она хранила их в запертом шкафу. Все до единого.
У меня сжалось горло.
Артур дрожащим выдохом выпустил воздух.
— Она еще и убедила меня много лет назад переписать план наследства. Почти все должно было достаться ей.
— Адвокат нашел копии писем, которые ты отправляла.
— И теперь?
— Этого больше нет.
Иск о разводе стал главной темой всех благотворительных советов и загородных клубов, по которым Мириам годами карабкалась вверх.
Люди узнали, что она сделала.
Ложь. Поддельные документы. Годы, которые она украла у собственной семьи.
Люди узнали, что она сделала.
Артур замолчал.
— Я не могу вернуть эти годы.
— Нет, — сказала я. — Не можешь.
В следующее воскресенье он пришел именно так, как я велела.
Без водителя.
Без подарков.
Просто дедушка, который учился именам людей, которых едва не потерял.
— Я не могу вернуть эти годы.
