Ричард шагнул вперёд, и его голос стал деловым, почти заискивающим.
— Компания… у нас сложный период. Если у тебя есть доступ к фонду… хотя бы займ, временно…
Я подняла руку.
Он замер на полуслове, словно врезался в стеклянную стену.
— Нет.
Одно короткое слово.
Но в нём оказалось достаточно силы, чтобы снова остановить всю комнату.
Мой жених, который всё это время ждал снаружи, понимая, чего мне стоило войти туда одной, стоял у двери. Наши взгляды встретились.
Этого было достаточно.
Перед тем как выйти, я подошла к матери почти вплотную. Её духи были всё теми же — теми самыми, что у меня в памяти навсегда связались с холодными вечерами и закрытыми дверями.
Я вложила в её дрожащую ладонь матовую чёрную карточку студии.
— Оставь её себе, — сказала я. — Не для хвастовства. Просто чтобы помнить: я существую.
Её губы задрожали.
— Я… я не знала…
— В этом и весь ужас, — перебила я. — Ты никогда не хотела знать.
Я развернулась и ушла.
За моей спиной комната взорвалась не криками, а тихим хаосом: шёпот, вопросы, спор Дилана с Ричардом, мать, отчаянно пытающаяся вернуть на лицо улыбку, будто та ещё могла что-то спасти.
На улице ночной воздух ударил в лицо, и руки у меня наконец затряслись.
Не от страха.
От свободы.
Мой жених взял меня за руку.
— Ты в порядке? — тихо спросил он.
Я вдохнула так глубоко, будто лёгкие впервые за много лет получили достаточно места.
— Да, — ответила я. — Теперь да.
Когда мы уже тронулись, телефон завибрировал.
Сообщение было от тёти:
«Я горжусь тобой. Твой отец тоже бы гордился.»
Я не заплакала.
Просто на секунду опустила лоб и позволила этой правде смыть с меня всё прошлое.
А потом тихо сказала:
— Поехали домой.
И впервые за долгие годы это слово действительно означало именно то, что должно.
