В два часа в квартиру торжественно ворвался Кекс — с лаем, сопением и лёгким повреждением дверного косяка. Пёс размером с маленького телёнка мгновенно запрыгнул на диван, где только что присела Антонина Васильевна, и с видом победителя положил ей голову на колени. Свекровь издала звук, подозрительно похожий на свистящий чайник.
Виталий стоял посреди разгромленной гостиной, держа в одной руке фикус, а в другой потерянный носок Кристины, и медленно, очень медленно осознавал масштаб происходящего.
— Люся, — прошептал он. — Но это же… это же невозможно.
— Почему невозможно? — я пожала плечами и протянула ему чай. — Очень даже возможно. Твоя мама теперь не скучает. Моя мама занята делом. Дети — это счастье. Собака — радость. А мы с тобой, дорогой, будем жить в любви, шуме и полной семейной гармонии. Или, — я наклонилась к его уху и тихо добавила, — ты хочешь пересмотреть своё взрослое мужское решение?
Виталий посмотрел на Кекса, который уже успел стащить со стола его бутерброд. Посмотрел на Артёма, устроившего гонки на маминой инвалидной коляске — которой у нас, кстати, никогда не было, мама привезла её «на всякий случай, вдруг Кексу понадобится». Посмотрел на Кристину, которая красила ногти Антонине Васильевне, пока та пыталась спастись от собаки на кухне.
И сдался.
— Забирай их обратно, — хрипло сказал он. — Всех забирай. Мама останется у себя.
— Ну что ты, Виталий, — сладко пропела я. — Так уже нельзя. Мы же за равноправие. Мы же против одиночества. Ты сам всё начал.
Он выдержал ровно четыре дня. На пятый, после того как Кекс сожрал его любимые кроссовки, племянники залили соком рабочий ноутбук, а обе мамы одновременно заняли ванную и устроили спор из-за последнего шампуня, Виталий рухнул передо мной на колени прямо в коридоре.
— Люся, умоляю, — сказал он тихо, чтобы не услышали в гостиной, где в этот момент шла битва за пульт. — Я всё понял. Я был идиотом. Самовлюблённым, эгоистичным идиотом. Мама не будет к нам переезжать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже если ей станет смертельно скучно. Я куплю ей абонемент в бассейн, театр, макраме, йогу, зумбу, десять кошек — всё, что скажешь. Только отправь всех обратно.
Я сделала задумчивое лицо. Посмотрела на часы. Вздохнула.
— Хорошо, — сказала я. — Но запомни: это было твоё последнее «взрослое мужское решение» в этой квартире. В следующий раз, когда ты захочешь кого-нибудь подселить, я приглашу не только родственников. Я позову цыганский хор, кружок дзюдо для пенсионеров и, возможно, небольшой, но очень гордый контактный зоопарк. Договорились?
Виталий закивал так быстро, что его голова почти превратилась в вентилятор.
Маму, племянников и Кекса я отправила обратно уже на следующий день. Антонина Васильевна уехала немного раньше, бросив на меня на прощание взгляд, в котором смешались страх, уважение и, кажется, лёгкое восхищение.
С тех пор прошло три месяца. Однажды Виталий осторожно заикнулся, что его троюродный дядя из Саратова ищет работу в Москве и, возможно, мог бы пожить у нас неделю-другую. Я не сказала ни слова. Просто взяла телефон и начала набирать мамин номер.
Виталий выхватил трубку и сам нажал отбой.
— Всё, — сказал он. — Всё. Я пошутил. Никакого дяди. Никакой мамы. Только ты, я и тишина.
Теперь, когда он заходит на кухню и видит, как я спокойно пью чай в одиночестве, он смотрит на меня так, будто перед ним древнее божество, способное в любой момент наслать на него семь казней египетских.
А я просто улыбаюсь и наливаю ему чай.
Потому что иногда для сохранения семьи нужно совсем немного: двести граммов женской хитрости, полкило здорового цинизма и одна большая, лохматая, абсолютно не поддающаяся дрессировке собака по кличке Кекс.




















