«Кому достался второй браслет, Нолан?»
«Двадцать шесть лет», — сказала я. «Двадцать шесть лет, а я сейчас даже не понимаю, на что смотрю. Поэтому я задам тебе один вопрос, и мне нужен ответ. Без обходных путей».
Он опустился на стул напротив меня так, будто входил в глубокую воду.
«Кому достался второй браслет, Нолан?»
Долгое мгновение он молчал. Потом поднял на меня глаза, и его голос прозвучал едва громче шепота.
«Была причина, по которой мне понадобились два одинаковых браслета. И ты возненавидишь меня, когда услышишь ее, Лив».
Сердце забилось быстрее.
Имя упало мне в грудь, как камень в неподвижную воду.
«Ее зовут Марта», — наконец сказал Нолан.
Имя упало мне в грудь, как камень в неподвижную воду.
«Марта? Кто такая Марта?»
Он долго смотрел на браслет между нами, прежде чем ответить.
«Десять лет назад, в ночь после того дня, когда Эмили исполнилось бы 16, я пошел к мосту».
Я застыла. Он произнес ее имя. Он действительно произнес имя нашей дочери.
«Ты помнишь, я тогда сказал, что выйду прогуляться? Я не сказал тебе куда. Я просто хотел поплакать там, где она умерла, Лив», — прошептал он. «Я не мог плакать в нашем доме. Ты почти не ела. Я думал, если я сломаюсь у тебя на глазах, ты сломаешься тоже».
Я не могла выдавить ни слова.
«Она знала, на что нужно обращать внимание».
«Я не смотрел по сторонам. Я шагнул на дорогу», — продолжил Нолан. «Машина вылетела из-за поворота, и какая-то женщина дернула меня назад за пальто. Это была… Марта. Она возвращалась домой после смены».
«И ты мне никогда не рассказал».
«Она сидела со мной четыре часа той ночью», — добавил он. «На скамейке. Потом звонила мне каждое утро целую неделю, пока я снова не смог вставать с кровати. Она была медсестрой. Она знала, на что нужно обращать внимание».
Я прижала ладони к глазам.
«Десять лет, Нолан. Десять лет».
«Между нами никогда не было романтики. Клянусь тебе, Оливия. Никогда».
«Тогда что это было?»
Эти слова ударили сильнее, чем любое признание в измене.
Он поднял глаза, и они были мокрыми так, как я не видела с похорон.
«Это было единственное место, где я мог произносить имя нашей дочери вслух, Лив».
Эти слова ударили сильнее, чем любое признание в измене. Я отодвинулась от стола.
«Ты говорил имя нашей дочери чужой женщине. Десять лет. Пока я сидела одна в нашей спальне и гадала, почему ты перестал говорить о ней».
«Я пытался, Лив. Каждый раз, когда я начинал, ты уходила из комнаты. Или плакала. Или замыкалась на несколько дней».
«Значит, ты заменил меня».
«Я выжил», — поправил он. «И ненавидел себя за то, что нуждался в этом».
«Ты позволил мне целый день думать, что у тебя роман».
Я поднялась. «Второй браслет», — резко сказала я. «Только не говори, что это были деньги из чувства вины».
«Она умирает».
Я замерла.
«У Марты четвертая стадия рака поджелудочной. Ей дали недели. Я хотел, чтобы у нее было что-то красивое перед…» Нолан провел рукой по лицу. «Чтобы поблагодарить ее. За тебя. За нашу жизнь. За все годы, которые она вернула нам, хотя не была обязана».
Я сжала край стула.
«Ты позволил мне целый день думать, что у тебя роман».
«Я не знал, как начать, Оливия. Я никогда не знал, как начать».
«Двадцать шесть лет брака, и ты не знал, как начать?»
«Мне было стыдно, что чужой человек увидел во мне ту часть, которую должна была видеть ты».
«Мне было стыдно», — Нолан опустил взгляд на стол. «Мне было стыдно, что я едва не оставил тебя. Мне было стыдно, что чужая женщина увидела во мне ту часть, которую должна была увидеть ты. И чем дольше я молчал, тем невозможнее становилось рассказать».
«Ты не имеешь права решать, что сломает меня. Ты не имеешь права нести это за нас двоих и называть это заботой».
«Я знаю».
«Нет, Нолан. Ты не знаешь. Ты понятия не имеешь, каково было жить в этом доме и думать, что я подвела тебя, что ты разлюбил меня, потому что я не могла перестать плакать».
Его лицо исказилось. «Оливия, я никогда не переставал. Ни на секунду».
«Тогда почему ты не пустил меня внутрь?»
«Потому что ты уже тонула», — прошептал он. «И я боялся, что если потянусь к тебе, то утяну тебя за собой».
Я поняла, что это никогда не задумывалось как романтический жест.
Я посмотрела на него и спросила: «Где второй браслет?»
Нолан открыл портфель, достал еще одну бархатную коробочку и поставил ее на стол.
Внутри лежал такой же браслет.
Я осторожно подняла его, и на этот раз поняла: он никогда не предназначался для романтики. Это была благодарность. Прощание. Что-то почти священное.
Моя рука так сильно дрожала, что браслет зазвенел внутри коробки.
«Где она живет?»
«Что?»
Я взяла листок из его руки, не глядя на него.
«Марта. Где она живет?»
«Оливия, пожалуйста».
«Напиши адрес, Нолан».
Он посмотрел на меня так, будто хотел возразить, но потом потянулся за блокнотом на стойке. Ручка заскребла по бумаге — это был единственный звук в комнате.
Я взяла листок из его руки, не глядя на него.
