— Антон, — сказала я тихо, но каждое слово звучало тяжело. — Ты хочешь сказать, что море теперь откладывается? Мы два года собирали эти деньги. Твой сын ни разу в жизни не видел моря. Ни одного раза.
— Да подожди ты со своим морем! — вдруг сорвался он, вскакивая с дивана. — Маме сейчас нужнее! Мы молодые, заработаем ещё. А у неё здоровье! Ты хочешь, чтобы я потом всю жизнь мучился, что родной матери холодильник не купил?
Я закрыла ноутбук. Просто захлопнула крышку. Егорка испуганно посмотрел на нас и замолчал, сжимая в руке игрушечную машинку.
— Хорошо, — сказала я. — Покупай холодильник.
Весь вечер я не произнесла ни слова. Слышала, как Антон выбирает на сайте двухкамерный холодильник за тридцать шесть тысяч девятьсот рублей. Слышала, как он говорил в трубку: «Мам, завтра привезу. Только не плачь, деньги есть. Марина не против».
Марина не против.
Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня медленно сжимается тугая пружина. До моря оставалось два месяца. Я почему-то ещё надеялась, что дальше он не зайдёт.
Но предел наступил уже через неделю. В субботу утром Антон не поехал на подработку. Он сидел на кухне, подпирал голову руками и смотрел в одну точку на столешнице.
— Мать звонила, — его голос был глухим, почти чужим. — Ей операцию назначили. Срочно.
У меня будто потемнело перед глазами. В руках была чашка с чаем, и я чувствовала, как горячий фарфор обжигает пальцы.
— Какая операция? — спросила я почти беззвучно.
— На сердце. Нужно двести тысяч.
Чашка дрогнула в моей руке. Двести тысяч. Ровно столько, сколько лежало в белом конверте на антресолях. До последнего рубля.
— Где документы? — я осторожно поставила чашку на стол, боясь её разбить. — Направление? Выписка? Заключение кардиолога?
— Какие документы, Марина?! — он ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула. — У неё сердце! Ты хочешь, чтобы я ждал бумажки, пока она там умрёт?
— Твоя мать ходит на фитнес, Антон! — меня наконец прорвало. — Она два раза в месяц ездит в салон. У неё лежат деньги «на похороны», она сама за столом этим хвасталась. Почему операцию должны оплачивать мы ценой отдыха для твоего ребёнка?
Он замолчал. Лицо покрылось красными пятнами. А потом произнёс то, после чего во мне что-то оборвалось:
— Ты бессердечная стерва. Тебе жалко денег для моей матери.
Он ушёл в спальню и так хлопнул дверью, что в серванте задребезжало стекло. Я осталась стоять посреди кухни и мысленно считать. Два года работы. Двадцать четыре месяца экономии. Сотни смен за кассой, когда спина ломит, ноги гудят, а улыбаться покупателям всё равно надо.
Я умылась ледяной водой и заставила себя лечь на диван в зале. Антон не вышел. Не извинился. Не попытался поговорить. Я лежала и слушала тиканье часов. А в шесть утра, когда за окном только начал сереть рассвет, меня словно ударило током.
Я вскочила и полезла на антресоли.
Конверт был на месте.
Но стоило взять его в руку, как я поняла: он слишком лёгкий. Неправильно лёгкий. Пальцы дрожали, когда я разрывала заклеенный край. Я заглянула внутрь, и в груди стало пусто.
Ничего.
Ни одной купюры. Ни мелочи. Ни записки. Ни чека. Только запах бумаги и абсолютная пустота. Двести тысяч рублей исчезли за ночь. Растворились. Испарились. Слёз не было. Истерики тоже. В ушах стояла тонкая звенящая тишина, а внутри появилось такое ледяное спокойствие, что мне самой стало не по себе.
Я босиком прошла по холодному полу в спальню. Антон спал, отвернувшись к стене и укрывшись одеялом почти до носа. Наверное, ночью вставал, звонил матери, переводил деньги через приложение или отвозил наличные. Теперь уже было всё равно.
— Вставай, — сказала я громко, и собственный голос показался мне чужим.
Он вздрогнул, резко повернулся и сонно прищурился. Увидел в моей руке пустой конверт и сразу всё понял. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он даже не попытался оправдаться.
— Ты отдал ей ВСЁ? — мой голос звенел, как струна, натянутая до предела. — Двести тысяч, Антон. Всё до рубля. Деньги, которые мы копили два года. Деньги на море для твоего сына.
— Она мать, — прошептал он пересохшими губами. — Она меня родила. Ты этого не понимаешь.
И в этот момент во мне что-то окончательно перегорело. Словно выбило пробки во всём доме. Короткое замыкание. Я больше не кричала, не плакала и не спорила. Просто вышла в прихожую, достала из шкафа большие чёрные мусорные пакеты на сто двадцать литров. Вернулась в спальню и начала складывать туда его вещи.
С полок летели рубашки, купленные на мою премию. С вешалок — брюки и джинсы. Носки, которые я стирала, сушила и аккуратно складывала парами. Свитер, который я дарила ему на Новый год. Я действовала молча, ровно, почти механически.
— Ты что делаешь? — он сел на кровати и протёр глаза. — Марина, остановись.
— Освобождаю пространство, — ответила я, даже не повернувшись. — Раз ты всё отдал своей маме, теперь живи у неё. С новым холодильником. Ешь из него. Спи рядом с ним.
