Я крепко завязала первый пакет и взялась за второй. Туда отправились ноутбук, зарядка, бритва, тапочки. Через пятнадцать минут в прихожей стояли три огромных чёрных мешка, набитых до отказа.
— Марина, хватит устраивать цирк! — он попытался схватить меня за руку.
Я резко выдернула руку, и он отступил назад. Взяла телефон. Открыла банковское приложение. На общей дебетовой карте, с которой мы покупали еду до зарплаты, оставалось пятнадцать тысяч четыреста рублей. Это были деньги на гречку, молоко, курицу и фрукты Егору. На обычную жизнь.
Я нажала «Перевести». Все пятнадцать тысяч ушли на мою личную карту. Антон смотрел на меня расширенными от ужаса глазами.
— Ты что творишь?! — кричал он уже на весь подъезд, пока я в тапках на босу ногу бежала к банкомату возле соседнего дома. — На что мы жить будем?!
— Мы? — я обернулась у подъезда, сжимая снятые наличные в кулаке. — У тебя больше нет «мы». У тебя есть мама и её операция за двести тысяч. А у меня есть сын, которому я обещала море. И он его увидит.
Я вызвала такси. Через несколько минут жёлтая машина подъехала к дому. Я сама, не прося о помощи, вытащила три тяжёлых мешка и поставила их у задней двери машины.
— Садись, — сказала я мужу, протягивая водителю деньги. — Отвезите его на улицу Ленина, дом пятнадцать. Там его ждут. С деньгами. И холодильником.
Антон стоял в спортивных штанах и футболке, с открытым ртом, не веря, что я действительно это сделала. А я развернулась, вошла в подъезд и захлопнула тяжёлую железную дверь.
Дома я опустилась на пол в прихожей и снова взяла телефон. Дрожащими пальцами нашла горящий тур в Анапу. На двоих. Десять ночей. Сорок две тысячи рублей. У меня было только пятнадцать. Остаток я оформила в рассрочку, не сомневаясь ни секунды. Потом разберусь. Отработаю. Выкручусь.
Вечером я собирала чемодан.
Егорка бегал рядом, счастливый, не до конца понимая, почему папа так внезапно уехал с большими чёрными мешками. Но мысль о море, самолёте и огромном бассейне затмевала для него всё.
Телефон не умолкал. Антон звонил каждые десять минут. Я сбрасывала. Потом пришло сообщение от свекрови. Я открыла его, прочитала первые строки, и губы сами сложились в горькую усмешку.
«Ты выгнала моего сына на улицу из-за денег? Тварь. Я всей родне расскажу, какая ты жадная дрянь. Он для матери старался, а ты…»
Дочитывать я не стала. Просто заблокировала номер. Впервые за долгое время я не чувствовала вины. Только чистую, тяжёлую усталость. И облегчение. Большое, бескрайнее, как то самое море, ради которого я решилась на всё.
Через две недели мы с Егором вернулись домой загорелые, пахнущие солью, солнцем и ветром. У сына облез нос, а глаза сияли так, будто в них поселился целый южный день. Он без остановки рассказывал в садике про медуз, ракушки и про то, как они с мамой ели кукурузу прямо на пляже.
Антон теперь живёт у свекрови. Звонит каждый день. Плачет. Говорит, что мама пилит его за каждую ложку супа, забирает всю зарплату до копейки и не даёт денег даже на дорогу. Просится назад, уверяет, что всё понял.
Свекровь, как и обещала, обзвонила всех родственников. Теперь для его семьи я — «та самая стерва, которая выгнала мужа из-за денег на операцию матери». Я не оправдываюсь. Не пишу длинных постов. Не доказываю, кто прав. Просто ищу вторую работу, чтобы быстрее закрыть рассрочку за поездку.
И сплю спокойно.
Впервые за пять лет в моей квартире пахнет свободой, а не чужими требованиями и вечным чувством вины.
Девочки, я выгнала мужа за двести тысяч рублей, которые он забрал у собственного сына. Я поступила правильно или зря разрушила семью? Что бы вы сделали на моём месте?
