— Мам, мы не хотели, чтобы так вышло. Оно само…
— Оно само?! Катя, это Ленин мужчина!
— Мам, они всё равно бы расстались. У них уже давно всё было плохо. Лена сама говорила, что…
— Что я говорила?! — я не выдержала. — Что именно я тебе говорила, Катя?!
И я вспомнила. В январе — за месяц до того, как у них «само получилось» — я звонила Кате и жаловалась: «Кать, Дима какой-то чужой стал. Может, мы просто выгорели». Я делилась с сестрой. Как всегда. Как всю жизнь. Потому что она была человеком, которому я могла рассказать всё.
А она взяла мои слова и превратила их в разрешение. «У них всё плохо». Значит, можно.
— Катя, ты мне больше не сестра, — сказала я и отключила звонок.
Они поженились через полтора года. Полтора года — вроде достаточный срок, чтобы окружающие привыкли, смирились, приняли. Все приняли. Кроме меня.
Катя первые месяцы пыталась выйти на связь. Звонила, писала: «Лена, давай поговорим». «Лена, я понимаю, что тебе больно, но мы правда любим друг друга». «Лена, ты же моя сестра».
Я не отвечала. Заблокировала её номер. Заблокировала в соцсетях. Заблокировала — внутри себя.
Мама оказалась между нами. Раздавленная, измученная. Она любила нас обеих и не могла выбрать. Звонила мне: «Леночка, может, простишь? Они же счастливы». Звонила Кате: «Катя, как ты могла?» Металась, плакала, старела прямо на глазах.
Свадьбу назначили на сентябрь. Я узнала от мамы. Она сказала об этом осторожно, будто сообщала диагноз:
— Лена, они женятся. В сентябре.
— Поздравляю.
— Лена, они хотят тебя пригласить.
— Нет.
— Леночка…
— Мам. Нет.
Меня не позвали напрямую. Точнее, позвали через маму. Я отказалась, и они не стали настаивать. Катя прислала сообщение: «Лена, мы всё понимаем. Но знай: место для тебя будет. Всегда».
Место для меня будет. На свадьбе моей сестры и моего бывшего мужчины. Среди родственников, которые будут шептаться. Среди общих знакомых, которые станут отводить глаза. Место будет. Спасибо. Не нужно.
Они позвали всех. Родню, друзей, знакомых. Маму. Тётю Свету. Двоюродных. Соседку тётю Олю с верхнего этажа. Соседей по даче — дядю Витю с женой. Катиних коллег. Диминых друзей — тех самых, с которыми мы когда-то вместе жарили шашлыки.
Всех. Кроме меня.
Мама на свадьбу пошла. Потом рассказывала сдержанно, не глядя мне в глаза. Катя была в белом платье. Дима — в костюме. Они танцевали. Гости кричали «горько». Торт был трёхъярусный. Всё как у людей.
— Свадьба была красивая, — сказала мама.
— Рада за них, — ответила я.
Мама посмотрела на меня. Я не плакала. Я уже давно не плакала. Всё внутри будто выгорело.
Прошло два года. Катя родила дочь. Мою племянницу. Я её ни разу не видела. Не держала на руках. Даже не знаю, на кого она больше похожа — на Катю или на Диму.
Мама пыталась показать мне фотографии. Я попросила: «Мам, не надо». Она убрала телефон и заплакала. Тихо, в фартук.
Я живу одна. Снимаю однокомнатную квартиру. Работаю. Хожу в спортзал. Иногда встречаюсь с подругами. Нормальная жизнь. Снаружи — совершенно нормальная.
Только внутри осталась пустота. И не из-за Димы. Диму я пережила за полгода. Мужчины уходят, мужчины появляются — это больно, но это можно вынести. Пустота — из-за Кати. Из-за сестры. Из-за человека, с которым я прожила рядом двадцать восемь лет. Который знал меня лучше всех. Которому я рассказывала всё: свои страхи, радости, слабости, сомнения.
Она знала, что у нас с Димой «не всё хорошо». Знала — потому что я сама ей это сказала. Потому что доверяла.
Это больнее обычной измены. Измена мужчины — предательство чувств и тела. Предательство сестры — это предательство крови. Того, что должно быть последней опорой. Неприкосновенным. Почти святым.
Люди задают мне одни и те же вопросы.
«Может, простишь? Они ведь любят друг друга». Может, и любят. Только я тоже любила Диму. И Катю я любила. Они выбрали друг друга. А меня просто вычеркнули.
«Она же твоя сестра!» Была. Но сестра — это не только общая кровь. Это ещё доверие. А она его растоптала.
«Ты теперь тётя! Ребёнок ни в чём не виноват!» Ребёнок не виноват. Я это понимаю. Но я не могу смотреть на дочь Димы и Кати и не вспоминать, через что всё это появилось. Не могу. Возможно, когда-нибудь смогу. Но не сейчас.
«А если мама попросит?» Мама просит. Каждый месяц. Почти каждый разговор. «Леночка, помиритесь. Мне тяжело». Я знаю, что ей тяжело. Мне её жалко. Но мирить нас — не её обязанность. Катя должна была подумать об этом раньше. Когда ложилась в мою кровать с моим мужчиной.
Меня мучает уже не сама измена. Не свадьба. Даже не то, что на неё позвали соседей, а меня — нет.
Меня не отпускает одна Катина фраза из того разговора: «Они всё равно бы расстались».
Всё равно бы. Она решила за меня. Решила, что мои отношения уже закончены. Что Дима фактически свободен. Что можно переступить через меня.
А вдруг не «всё равно бы»? Вдруг мы бы поговорили? Разобрались? Починили то, что треснуло? Вдруг у нас получилось бы — если бы не она? Вдруг сейчас это я стояла бы рядом с ним в белом платье? Вдруг это был бы мой ребёнок, моя семья, моя жизнь?
Я уже никогда этого не узнаю. Потому что Катя решила всё за меня. Улыбнулась — и мир снова прогнулся перед ней. Как всегда.
Осень. Самара. Я возвращаюсь с работы по набережной, вдоль Волги. Ветер бьёт в лицо, листья шуршат под ногами.
Телефон вибрирует. Незнакомый номер. Я открываю сообщение.
Фотография. Маленькая девочка в розовом комбинезоне. Зелёные глаза — Катини. Неровная улыбка — Димина.
Подпись: «Её зовут Лена. В честь тебя. Прости нас».
Я стою на набережной и смотрю в экран. Ветер растрёпывает волосы. Волга передо мной — серая, холодная, бесконечная.
Они назвали дочь моим именем.
И я не понимаю, что теперь с этим делать. Не знаю, простить их или нет. Не знаю, позвонить или стереть сообщение. Не знаю, тётя я этой девочке — или для них всех уже никто.
Я просто стою и смотрю на зелёные глаза на фотографии.
И впервые за два года — плачу.
