Я согласилась почти сразу, не успев подумать. Я сама не знала почему. Может, мне хотелось доказать себе, что я давно всё пережила. А может, какая-то часть меня всё ещё не изменилась.
Церковь совсем не изменилась. Те же витражи. Те же скрипучие скамьи. Тот же запах старого дерева и свечного воска.
Джина сидела впереди с мужем и детьми. Алекс задержался в проходе, разговаривая с кем-то из семьи.
Я держалась чуть в стороне и даже не надела чёрное.
Я согласилась почти не думая.
И тогда я увидела её — в последнем ряду, в сером платье.
Она была одна. Сидела неподвижно. Не суетилась, не листала телефон, не пыталась заговорить с кем-то рядом. Она словно ждала чего-то.
Или кого-то.
После последней молитвы и нескольких тихих прощаний я подошла к ней.
— Не думаю, что мы с вами знакомы, — сказала я.
— Нет, — ответила она, поворачиваясь ко мне. — Не знакомы.
Она сидела там, будто ждала чего-то… или кого-то.
— Вы знали моего… — я запнулась. — Вы знали Ричарда?
— Я была рядом с ним в конце, Джулия, — тихо сказала она. — В хосписе. И вам нужно знать, что ваш муж сделал ради вас.
— Хоспис? — переспросила я. — О чём вы говорите?
— Я была с ним в конце, Джулия.
Её лицо изменилось. В нём не было ни жалости, ни театрального сочувствия. Только тяжёлое понимание.
— У Ричарда был рак. Поджелудочной железы. Четвёртая стадия. Он отказался от лечения. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким.
— Он сказал мне, что изменяет, — произнесла я, и желудок у меня болезненно сжался.
— Вы знали? — Я отступила на шаг. Мне стало трудно дышать.
— Он сказал мне, что изменяет.
— Он попросил нас не связываться с вами, — тихо сказала Шарлотта. — Он говорил, что вы останетесь. Что вы обязательно останетесь. А он не мог вынести мысли о том, что это с вами сделает.
— И по-вашему, это было лучше?
— Он не просто попросил, — сказала Шарлотта, крепче сжимая ремешок сумочки. — Он оформил это письменно.
— Он просил нас не говорить вам.
Она достала сложенный лист. Бумага была помята, будто её десятки раз доставали и снова убирали. Сверху был больничный бланк. Внизу — фраза, написанная выцветшими чернилами:
«НЕ СВЯЗЫВАТЬСЯ С ДЖУЛИЕЙ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ».
Моё имя на этой странице выглядело чужим. Рядом стояла дата — пять лет назад. Внизу была подпись Ричарда. Твёрдая, окончательная.
«НЕ СВЯЗЫВАТЬСЯ С ДЖУЛИЕЙ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ».
Я не стала открывать конверт в церкви. Просто сунула его в сумку и ушла, ни с кем не попрощавшись.
Когда я вернулась домой, воздух показался другим. Будто стены задержали дыхание. Я сняла платье, убрала волосы назад и заварила чай — только чтобы занять руки.
Потом вышла на заднее крыльцо.
На улице было прохладно. Такая тихая ночь, в которую даже говорить хочется шёпотом.
Я не раскрыла письмо в церкви.
Я села на старую скамью, которую мы так и не заменили, поджала под себя ноги и посмотрела на сад, который мы когда-то с Ричардом разбивали вместе. Гортензии снова зацвели.
Я долго держала конверт в руках, прежде чем решилась его открыть. Провела большим пальцем по краю бумаги, словно могла порезаться.
Почерк был тем же.
«Я никого больше не касался, моя любимая. Клянусь. Никакой другой женщины не было. Я получил диагноз и понял, что это сделает с тобой.
Ты бы осталась. Ты кормила бы меня бульоном, меняла бы простыни, вытирала бы мне лицо и смотрела, как я исчезаю. И это уничтожило бы тебя вместе со мной.
Ты отдала мне всю свою жизнь. Я не мог попросить тебя отдать ещё и это…»
«Я никого больше не касался, моя любимая».
«Мне нужно было, чтобы ты жила, любимая. Мне нужно было, чтобы ты ненавидела меня сильнее, чем любила, хотя бы достаточно долго, чтобы уйти.
Прости. Прости меня. Но если ты читаешь это письмо, значит, я получил то, чего хотел. Значит, ты всё ещё здесь.
Я любил тебя до самого конца».
«Прости. Прости меня».
Я сидела с письмом на коленях, а слова расплывались перед глазами. Рука сама поднялась ко рту. Я не заплакала сразу. Сначала просто дышала — медленно, глубоко, пока свет на крыльце не мигнул и не загудел.
Будто даже дом не знал, что делать со всем этим.
На следующее утро я позвонила Джине и Алексу и попросила их приехать. Я не объяснила зачем. Просто сказала, что мне нужно кое-чем поделиться.
Я закрыла рот рукой.
Они приехали ближе к середине утра, оба с кофе в руках. По их лицам было видно: они волнуются, но готовы ждать, пока я сама начну говорить.
Джина поцеловала меня в щёку и оглядела кухню так, будто она могла измениться за ночь.
— Мам, всё хорошо? — спросил Алекс, стоя у задней двери.
Я кивнула и жестом пригласила их сесть. Они заняли свои привычные места за столом без вопросов — почти автоматически.
Я села напротив и положила конверт посередине.
— Что это, мам? — спросила Джина.
Они наклонились над письмом вместе. Их глаза скользили по строкам. Сначала никто не говорил.
Джина прикрыла рот рукой. У Алекса напряглась челюсть. Он заговорил первым:
