Я сразу услышал в этих словах старый знакомый яд. Очередная попытка унизить меня, загнать обратно в роль младшего брата, поставить на место. Но я не клюнул. Я просто не ответил.
Сара несколько долгих секунд смотрела на меня и понимала, что её обычные методы давления больше не работают. Потом её лицо исказилось, и она сказала нечто такое, чего я не ожидал, — фразу, обнажившую самую уродливую и обиженную суть всей этой истории.
— И ради этого… ради женщины… ты устраиваешь такую войну? Рвёшь собственную семью?
Она не кричала. Она сказала это тихо. Но презрение, которое сочилось из одного этого слова — «женщины», — было невозможно не услышать. Для неё Люси не была семьёй. Она была чужой. Пришлой. Временной фигурой, которая отнимает у неё брата.
И именно в ту секунду последняя тонкая нить слепой детской преданности, которая ещё связывала меня с сёстрами, окончательно оборвалась. В моей голове это прозвучало, как стекло, разбившееся вдребезги. Что-то во мне навсегда отделилось.
— Нет, — ответил я, и голос мой звучал чисто и твёрдо в застывшей комнате.
Я посмотрел Саре прямо в глаза, отбросив тридцать лет привычного подчинения.
— Я делаю это ради своей семьи.
Тишина после этих слов стала мгновенной и удушающей. Потому что впервые в жизни я провёл черту и ясно дал понять, кто теперь моя настоящая семья: моя жена и сын, который скоро появится на свет.
И именно в этот момент из коридора за нашей спиной донёсся тихий шорох.
Мы все одновременно обернулись. Напряжение в комнате можно было резать ножом.
В дверях гостиной стояла Люси. Цветастый фартук она уже сняла и, видимо, оставила на кухне. Она стояла неловко, прикрыв руками свой большой круглый живот. Её глаза были красными и влажными, слёзы блестели под светом люстры.
Я не знал, как долго она стояла там в тени и слушала, как здесь идёт эта ожесточённая война за её достоинство.
Она медленно и нерешительно пошла к нам. В комнате было так тихо, что я слышал, как её домашние тапочки шаркают по полу.
— Дэйв, — сказала она дрожащим, тихим голосом, нервно переводя взгляд с меня на мою мать и сестёр. — Тебе не нужно было с ними спорить из-за меня. Пожалуйста, всё нормально. Я домою посуду. Давайте просто спокойно проведём вечер.
Я почувствовал, как в горле встал тяжёлый ком. Моя прекрасная, измученная жена даже сейчас пыталась принять удар на себя, лишь бы сохранить мир. Я подошёл к ней и осторожно взял её холодные руки в свои. Они были влажными от воды и дрожали, как у испуганной птицы.
— Конечно, нужно было, милая, — тихо сказал я, игнорируя четыре взгляда, прожигающих мне спину.
Она слабо покачала головой, и одна слеза всё-таки сорвалась с ресниц и покатилась по щеке.
— Я не хочу ссорить тебя с твоей семьёй. Я просто хотела, чтобы я им понравилась. Я просто хотела быть здесь своей.
Я сильнее сжал её ледяные ладони, стараясь передать ей всё тепло, любовь и уверенность, которые только были во мне.
— Люси, — сказал я так, чтобы меня отчётливо слышали и женщины за моей спиной. — Ты и есть моя семья. Твоё место рядом со мной. Проблема уже существовала, я просто наконец перестал её не замечать.
Никто ничего не сказал. Мои сёстры, у которых обычно находился резкий ответ на любой случай, теперь молчали. Мать сидела неподвижно на диване, крепко сцепив руки на коленях.
Люси смотрела на меня так, словно не знала, что делать с этими словами, словно прежде никто никогда не защищал её так открыто и так решительно.
И тогда произошло то, чего не ожидал никто в этой комнате.
Моя мать, Элеанор Харрисон, медленно поднялась с дивана. В тишине едва слышно хрустнули её колени. Она не посмотрела на сестёр. Поправила кардиган и медленно, размеренно пошла к нам.
Мы все наблюдали за ней, словно время на секунду остановилось. Зная тридцать лет семейной истории, зная порядок, который она сама выстроила, я был уверен, что сейчас она упрекнёт Люси. Что обвинит её в том, что она рассорила её детей, что заставила сына кричать. Я напряжённо подался чуть вперёд, инстинктивно заслоняя собой жену, готовый защитить её даже физически.
Но вместо этого… мать остановилась прямо перед невесткой и протянула руку.
Она сняла с плеча Люси сухое клетчатое кухонное полотенце, которое та машинально там оставила. На её лице ничего нельзя было прочитать.
Мать несколько секунд смотрела на это полотенце в своих руках. Потом подняла взгляд на усталое, заплаканное лицо Люси.
И спокойным, неожиданно мягким голосом сказала:
— Идём, Люсиль. Садись на диван. Подними ноги.
Люси моргнула в полном замешательстве, переводя взгляд с меня на мать.
— Что?.. Нет, миссис Харрисон, я могу…
Мать тяжело вздохнула. В этом вздохе будто скопились десятилетия её собственной незаметной, непризнанной работы. Она посмотрела на живот Люси, потом — ей в глаза.
— Я сказала, садись, девочка, — повторила она уже мягче. — Посуду домою я.
