Я лежала в темноте. Сердце билось ровно. Ни страха, ни вины, ни сожаления. Только огромная усталость. Четырёхлетняя, глубокая, тяжёлая.
И одна очень ясная мысль: «Утром его здесь не будет».
Точнее, не его. А меня рядом с ним. Я приняла решение в тот момент, когда он стоял в трусах посреди спальни и требовал от меня вставать в пять утра.
Утром я проснулась в семь. Не в пять. Спокойно, даже без будильника — по привычке.
Вадим уже сидел на кухне в той же рубашке, в которой пришёл вчера. Мятой. Перед ним стояла чашка кофе. Ни одной поглаженной рубашки рядом не было. Гладильная доска так и осталась стоять посреди спальни.
— Доброе утро, — сказала я.
Он не ответил.
— Вадим. Нам нужно поговорить.
Он поднял на меня глаза. Усталые, с красными прожилками.
— Говори.
— Ты съезжаешь. Сегодня.
Он поставил чашку на стол.
— Что?
— Это моя квартира. Ты меня больше не устраиваешь. Собирай вещи. До вечера.
— Лариса. Из-за каких-то рубашек?
— Не из-за рубашек. Из-за всего. Из-за твоего «у мамы лучше». Из-за «ты много тратишь». Из-за «ты живёшь у нас». Из-за пяти тысяч на коммуналку и трёх тысяч на еду. Из-за того, что взрослый мужик в трусах требует, чтобы я вставала в пять утра. Из-за всех этих четырёх лет.
— Лариса, ты не имеешь права меня выгонять.
— Имею. Это моя квартира. Ты здесь не прописан. Ты мне не муж. Ты просто сожитель, который перестал мне подходить.
Он молчал.
— До восьми вечера, — сказала я. — Ключи оставишь на столе.
И ушла на работу. Я не плакала. Не тряслась. Просто шла к метро и думала о том, какая сегодня неожиданно тёплая погода.
Вечером я вернулась. Его уже не было. Шкаф наполовину пустой — его половина исчезла. Полки в ванной тоже освободились. Гладильная доска всё ещё стояла посреди спальни. Я сложила её и убрала обратно.
Ключи лежали на кухонном столе. Рядом записка:
«Ты пожалеешь. Мама всё расскажет родне. Останешься одна».
Я смяла бумажку и выбросила в мусор.
Прошло три недели.
Вадим теперь живёт у Тамары Петровны. Я знаю это, потому что она звонила мне четыре раза. Один раз даже приезжала к подъезду, но я не открыла.
В трубку она кричала, что я «сломала её сыну жизнь», что «он на грани», что «после такой, как я, он найдёт нормальную девушку за неделю». Я слушала молча. Потом положила трубку и заблокировала номер.
Вадим не звонит. Молчит. Но через общих знакомых до меня дошло, что он рассказывает: «Лариса оказалась стервой и выгнала меня на улицу».
Не на улицу. К матери. В сорок восемь лет у такой Тамары Петровны он, думаю, надолго не задержится. Но это уже не моя забота.
А я сплю. Впервые за четыре года нормально сплю до семи утра. Не вскакиваю в шесть на его «Лар, кофе». Не глажу рубашки по воскресеньям. Не считаю чеки. Не оправдываюсь за двадцать две тысячи на продукты.
На кухне у меня теперь тишина. На холодильнике висит магнит: «Котова Лариса Сергеевна». Я купила его сама. Чтобы помнить, чья это квартира. Очень полезная вещь, как оказалось.
Гладильная доска снова стоит в шкафу. Ждёт, когда понадобится мне. А мне она почти не нужна. У меня всего три рабочие блузки, я вешаю их на плечики после стирки, и они сами разглаживаются.
Может, я тогда перегнула с гладильной доской? Или четыре года — это уже и правда слишком много для чужих рубашек?
А вы бы как поступили на моём месте, девочки? Встали бы к утюгу в пять утра или тоже молча указали бы мужчине на гладильную доску?
