Анна застыла с ложкой в руке.
— Ещё один кредит?
— Не на нас, — он небрежно махнул рукой, наливая вино в единственный хороший бокал в доме — конечно же, свой. — На меня одного. Тебе вообще нечего переживать. Просто придётся немного урезать расходы.
— Мы и так всё урезали, — тихо сказала Анна. — Я уже три месяца ем отдельно от твоих продуктов.
— Вот именно! — Виталий даже оживился, словно она только что доказала его правоту. — Видишь, как удобно вышло. Ты привыкла. И ничего страшного не случилось.
Она посмотрела на него — на его самодовольное лицо, на бокал в его руке, на чёрную линию маркером на холодильнике у него за спиной — и вдруг поняла, что этот разговор он начал вовсе не для того, чтобы узнать её мнение. Он уже всё решил. Он просто ставил её перед фактом.
— А если я не хочу ужиматься ещё сильнее? — спокойно спросила она.
Виталий замер, поднеся бокал ко рту.
— Что?
— Я спрашиваю: а если я не хочу? У меня тоже есть желания, Виталий. Я три месяца ем гречку с нижней полки, пока ты ешь икру с верхней. А теперь ты хочешь взять ещё один кредит на дачу, где я ни разу не была.
— Ты бы там была, если бы не была такой… — он осёкся, подбирая слово, — упрямой.
— Я была бы там хотя бы раз, если бы ты меня позвал.
Он поставил бокал на стол слишком резко.
— Слушай, я не понимаю, что на тебя нашло. Всё было нормально, а теперь вдруг претензии начались. Я пашу как проклятый, чтобы у нас появилось что-то своё, а ты устраиваешь сцену из-за какого-то холодильника!
— Я не устраиваю сцену. Я говорю спокойно.
И правда — она говорила спокойно. Настолько спокойно, что Виталию, привыкшему воспринимать её молчание как согласие, от этого тихого голоса стало куда неприятнее, чем от любого крика.
— Ладно, — он махнул рукой, забрал бутылку и ушёл в комнату с телефоном. — Поговорим, когда ты перестанешь быть… вот такой.
Что именно означало «вот такой», он уточнять не стал.
В субботу Анна поехала к подруге, с которой не виделась почти полгода. Виталий не любил, когда она, как он выражался, «болтается без дела», поэтому встречи с друзьями давно стали редкостью.
Подруга Лена заваривала чай на своей маленькой кухне в съёмной квартире — без маркерных линий, без чужих запретов, без разделённых полок.
— Ты похудела, — заметила Лена, внимательно глядя на Анну. — И это не то похудение, которому радуются.
— Гречневая диета, — горько усмехнулась Анна и рассказала всё: про черту на холодильнике, про дачу, куда её за два года ни разу не свозили, про новый кредит, про то, что муж называл её зарплату «слезами», а свои деньги — единственным настоящим вкладом в семью.
Лена слушала молча, не перебивала, только разливала чай по чашкам.
— Аня, — сказала она наконец, — ты вообще понимаешь, что квартира у тебя своя? Бабушкина. Тебе не нужен этот человек, чтобы просто жить.
— Понимаю.
— Тогда почему ты всё ещё с ним?
Анна долго молчала, глядя в свою чашку.
— Потому что мне всегда казалось, что развод — это поражение. Что если я не удержала семью, значит, со мной что-то не так. Мама всю жизнь говорила: женщина должна терпеть, должна сохранять, должна… — она замолчала.
— А сейчас? — тихо спросила Лена.
— А сейчас я думаю, что поражение — это три месяца есть гречку с нижней полки холодильника в собственной квартире.
Лена улыбнулась — не весело, а с какой-то грустной теплотой, как улыбаются, когда человек наконец говорит вслух то, что всем давно было понятно.
— И что ты собираешься делать?
— Я уже начала кое-что делать, — сказала Анна и впервые за долгое время не опустила глаза.
Дома вечером Виталий встретил её нарочитым равнодушием — молчал, демонстративно смотрел телевизор, ел свой ужин, конечно же стейк с верхней полки, в одиночестве на кухне. Анна прошла мимо и не стала первой пытаться всё сгладить, как делала обычно.
В понедельник она взяла на работе один день отпуска — без подробных объяснений начальству — и поехала в МФЦ.
Через два часа у неё на руках была новая выписка из ЕГРН, подтверждающая, что квартира, в которой они жили, принадлежит ей, Анне, единолично: наследство от бабушки, оформленное задолго до брака и не имеющее отношения к совместно нажитому имуществу.
Она знала это и раньше. Но теперь решила, что пора напомнить об этом вслух.
Вечером она дождалась, когда Виталий вернётся с работы, сделала себе бутерброд — из своих продуктов, с нижней полки — и села напротив него за стол. За весь стол, а не за свой маленький край.
— Виталий, — спокойно сказала она, — нам нужно поговорить.
Он удивлённо поднял взгляд от телефона. Давно она не начинала разговор первой таким голосом.
— О чём?
— О том, что эта квартира моя. Не наша, не общая, а именно моя. Лично моя, по наследству от бабушки. И ещё о том, что я устала есть с нижней полки в собственном доме.
Виталий усмехнулся, отложил телефон, но в его лице что-то дрогнуло — то ли удивление, то ли первая тень беспокойства.
— Аня, ты что вообще несёшь? Мы семья. У нас всё общее.
