В машине по дороге домой повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как шины шуршат по мокрому асфальту. Сергей крепко держал руль. Наконец он не выдержал и рассказал Ирине все.
Ирина с ужасом посмотрела на мужа. В ее огромных глазах появились слезы — слезы острой, несправедливой обиды и унижения.
— Сережа… Как он вообще мог такое сказать? Я ведь почти ничего не ела! Кусочек сыра и два канапе с рыбой! Мне там и так кусок в горло не лез под взглядами этих людей! Какая же наглость…
— Я знаю, родная. Знаю, — глухо ответил Сергей. — Дело не в тебе. Просто деньги окончательно вытеснили из моего брата душу…
Вернувшись в свою маленькую, но такую родную квартиру, Сергей молча достал телефон, открыл банковское приложение и перевел Дмитрию десять тысяч рублей с подписью: «За ужин. Ни в чем себе не отказывай».
На карте осталось всего несколько тысяч. До зарплаты было почти семь дней. Но на душе у Сергея стало удивительно спокойно и чисто — теперь он ничего не был должен этому человеку.
Через три дня, в среду ночью, Сергей дежурил в отделении экстренной хирургии. Смена неожиданно выдалась относительно спокойной. Он сидел в ординаторской и заполнял медицинские карты, когда его телефон разорвался истеричным звонком. Звонила Евгения Петровна.
— Сереженька!!! — мать рыдала в трубку так громко, что у него заложило ухо. — Сережа, помоги! Димочка yмupaeт! У него живот… Он кричит! Мы скорую вызвали…
Сергей мгновенно собрался. Усталость исчезла будто по щелчку. Мозг перешел в профессиональный режим.
— Мама, успокойся. Что произошло? Какие симптомы?
— Он еще после дня рождения говорил, что живот болит. Пил обезболивающие, думал, переел. К врачам не шел, у него же встречи, сделки! А час назад потерял сознание, температура почти сорок, живот твердый, как камень!
«Пepитoнит», — сразу понял Сергей. Причем уже сильно запущенный. Счет мог идти буквально на минуты.
— Скажи фельдшеру, пусть везут ко мне. В Первую Городскую. Срочно! Я встречу.
Через двадцать минут каталку с Дмитрием уже ввезли в приемное отделение. Брат был зеленоватого цвета, весь покрытый липким потом, в сознание он не приходил. Самоуверенный, холеный миллионер исчез. На каталке лежало беспомощное страдающее тело, жизнь которого теперь зависела не от инвестиций, связей и банковских счетов, а от рук человека в белом халате.
— В oпeрaциoннyю. Немедленно, — скомандовал Сергей.
Коллеги знали, что это брат Сергея Владимировича. Заведующий отделением предложил подменить его: «Сереж, это близкий родственник, рука может дрогнуть». Но Сергей отказался. Он понимал: лучше него сейчас этого не сделает никто.
Операция длилась почти три часа. Сергей очищал, промывал, удалял пораженные ткани. Он буквально вытаскивал брата с того света — миллиметр за миллиметром. В ярком свете операционных ламп уже не существовало бедных и богатых, счетов за канапе, дорогих домов и элитных машин. Была только жизнь — тонкая, как нить, которую Сергей удерживал в руках, затянутых в хиpypгические перчатки.
Он организовал брату все самое лучшее: хорошую палату, современные препараты, которые только смог достать через свои больничные связи. И все это — без единой копейки.
Дмитрий пришел в себя на вторые сутки. Сергей стоял возле его кровати и проверял показатели на мониторе. Брат открыл глаза, мутные от лекарств, обвел взглядом белые стены и наконец остановился на Сергее.
— Серега… — хрипло выдохнул он пересохшими губами.
— Лежи. Молчи. Жить будешь, — спокойно сказал Сергей, поправляя кaпeльнuцу. — Ты довел себя до такого состояния, что еще бы час — и твои миллионы достались бы маме по наследству.
Дмитрий закрыл глаза. До него постепенно доходила реальность. Он лежал слабый, беспомощный, с трубками в теле, и его спас тот самый брат, которого он всего три дня назад унизил из-за тарелки закусок.
Через неделю, когда Дмитрия перевели в обычную палату и опасность миновала, у них состоялся главный разговор. Дмитрий, осунувшийся и растерявший весь прежний лоск, долго смотрел на Сергея.
— Серег. Я… я знаю, что ты для меня сделал. Мама рассказала, насколько все было плохо.
Дмитрий потянулся к тумбочке и достал бумажник — он заранее попросил помощника привезти его.
— Назови любую сумму. Сколько стоит твоя работа? Я хочу заплатить. Много. Купите с Ирой квартиру, машину…
Сергей посмотрел на дрожащую руку брата. В его глазах не было ни злости, ни прежней обиды. Только спокойная уверенность человека, который точно знает себе цену.
— Убери.
— Но… Это же будет честно! Я тебе жизнью обязан!
— У жизни нет цены, брат, — тихо ответил Сергей. — Я врач. Я просто делал свою работу. А деньги… Я не опущусь до того, чтобы брать плату с родного брата.
Дмитрий резко побледнел. Он отвернулся к стене, и Сергей, выходя из палаты, услышал, как брат глухо, почти по-детски всхлипнул.
С тех пор прошло два года.
Где-то там, за пределами семьи, на переговорах, совещаниях и в офисах, Дмитрий оставался тем же жестким, собранным и серьезным человеком.
Но когда они встречались в семейном кругу в его загородном доме — Сергей и Ирина приезжали туда нечасто, но теперь были действительно желанными гостями — с Дмитрием происходило удивительное превращение. Вся напускная важность исчезала с него уже у порога.
Он снова становился просто Димой — младшим братом, который с искренним уважением и глубокой благодарностью смотрел на Сергея. Он предлагал брату лучшее вино и не позволял прислуге даже подходить к Ирине, ухаживая за ней сам.
Евгения Петровна наконец поняла, насколько важную и тяжелую работу делает ее старший сын, и перестала измерять успех братьев разными мерками.
Дмитрий, поняв, что напрямую Сергей денег не возьмет, все же нашел способ выразить благодарность. Он задействовал свои связи и через третьих лиц устроил так, что Ирине предложили должность заведующей кардиологическим отделением в одной из лучших частных клиник города. С отличным графиком и зарплатой, о которой она раньше даже не мечтала.
Сергею брат тоже не раз предлагал место главного врача в престижном частном медицинском центре, но Сергей отказался.
Он остался в своей больнице и по-прежнему брал ночные дежурства, пил растворимый кофе в ординаторской и вытаскивал людей с того света. Потому что знал: кто-то должен делать эту работу. И потому что именно там, у холодного операционного стола, он чувствовал себя на своем месте — человеком, на котором держится этот мир.
