Я никогда не думала, что именно родные внуки однажды заставят меня снова почувствовать себя маленькой и незначительной.
В моём возрасте окружающие почему-то уверены, что человеку уже всё равно. Люди представляют, будто после множества прожитых дней рождения, потерь, часов в больничных коридорах, похорон, семейных ссор, просроченных счетов и молитв, прошептанных в темноте, ты становишься невосприимчивой к стыду. Им кажется, что морщины превращаются в броню, а седые волосы автоматически наделяют мудростью, позволяющей не обращать внимания на чужое мнение.
Но это неправда.
Некоторые слова по-прежнему безошибочно находят самое болезненное место.
Всё случилось прошлым летом во время нашего большого семейного отпуска во Флориде. Мой сын Даниил арендовал просторный дом всего в двух кварталах от океана. Это был тот самый курортный дом из рекламных фотографий: белые перила, голубые ставни, качели на веранде и столько спален, что никому не приходилось устраиваться на надувном матрасе — разве что человек сам хотел потом драматично жаловаться на неудобства.
Его жена Марина приехала с холодильными сумками, кремами от солнца, закусками, пляжными полотенцами и такой огромной аптечкой, словно мы собирались не четыре дня провести у моря, а пересечь дикие земли на повозках.
Моя дочь Елена привезла двух дочерей и сразу три чемодана только для себя. Она объяснила, что один предназначен для одежды, второй — для «вариантов», а в третьем лежат вещи, которые могут понадобиться ей для душевного равновесия. Такой уж была Елена. Даже сборы в отпуск в её исполнении звучали как разновидность психотерапии.
А потом появились внуки.
Алисе было шестнадцать. Высокая, красивая, она всегда держалась так, словно кто-то постоянно снимал её крупным планом. Кате исполнилось тринадцать. Она была мягче характером и ещё сохраняла ту искреннюю доброту, которая живёт в детях до тех пор, пока мир не научит их изображать равнодушие. Артёму, младшему сыну Даниила, недавно исполнилось четырнадцать, и он вошёл в тот трагический возраст, когда любая эмоция выражается либо сарказмом, либо невнятным ворчанием.
Они появились с телефонами в руках, наушниками на шеях и той непринуждённой уверенностью молодых людей, которые ещё ни разу не задумывались, найдётся ли для них место в этом мире.
Я любила их сильнее, чем могла выразить словами.
Наверное, именно поэтому мне было так больно.
Перед поездкой я купила новый купальник. Не потому, что старого у меня не было. Дома в ящике лежал чёрный слитный купальник — именно такой, какой общество ожидает увидеть на женщине моего возраста. Он всё закрывал, всё поддерживал и словно заранее извинялся за существование моего тела.
Но за неделю до путешествия я проходила мимо небольшого бутика возле своего дома и заметила в витрине тёмно-синий раздельный купальник.
Он не был вызывающим. Никаких блёсток, крошечных тесёмок или деталей, предназначенных для журнальной обложки. Высокие плавки, верх с завязками за шеей и тонкая белая строчка по краям. Купальник выглядел классическим, почти винтажным. Именно такой я могла бы носить лет в тридцать, если бы тогда была смелее.
Я простояла возле витрины неприлично долго, делая вид, будто внимательно рассматриваю оформление, хотя на самом деле изучала собственную нерешительность.
Женщин моего возраста приучили употреблять определённые слова, когда речь заходит об одежде: удобная, практичная, подходящая, корректирующая, соответствующая возрасту. Нам разрешено искать вещи, которые прикрывают тело. Разрешено выбирать ткань, способную что-нибудь спрятать. Но нам редко позволено просто и без оправданий сказать:
«Мне нравится эта вещь, потому что в ней я чувствую себя красивой».
А ведь именно это было правдой.
Он мне нравился.
Мне нравилось, как тёмно-синий цвет смотрелся на моей коже. Нравилась аккуратная белая строчка. Нравилось, что этот купальник будто не пытался стереть меня из окружающего мира. Представляя себя в нём, я не видела женщину, которая прячется за полотенцем или скрещивает руки на животе.
Я представляла, как иду к океану.
Поэтому я его купила.
Продавщице едва ли было больше двадцати двух. Заворачивая покупку в тонкую бумагу, она улыбнулась:
— Этот цвет будет потрясающе на вас смотреться.
Я рассмеялась, потому что не знала, как ещё реагировать на неожиданную доброту незнакомого человека.
Несколько дней свёрток лежал на моём комоде, пока я наконец не положила его в чемодан. Каждый раз, проходя мимо, я ощущала лёгкое, почти детское волнение. Купальник не вызывал у меня таких чувств много лет. Возможно, даже десятилетий.
Наверное, с тех времён, когда ещё не заболел Андрей.
Андрей был моим мужем. К тому моменту его не было уже семь лет, но иногда я всё ещё думала о нём не как о человеке, которого потеряла, а как о человеке, просто вышедшем в соседнюю комнату. Я по-прежнему ловила себя на желании повернуться и что-нибудь ему рассказать: смешной заголовок в газете, новость о причёске соседки или о птице за кухонным окном, которая смотрела на меня с осуждением.
