Во вторник имя моей мамы высветилось на экране телефона как раз в то время, когда она должна была быть на занятиях. Она не стала оставлять длинное сообщение — только одну короткую фразу, от которой у меня внутри всё оборвалось. Звонил мой отец. Тот самый человек, который исчез из нашей жизни десять лет назад. И теперь, словно ниоткуда, он захотел вернуться домой.
Мой отец, Генри, позвонил во вторник, когда я разгружала продукты из машины. Я увидела на экране имя мамы и почти не ответила, потому что знала: в это время она обычно на занятиях.
Потом звонок ушёл на голосовую почту, и мне пришло сообщение: «Он звонил. Твой отец. Ты можешь приехать?»
«Похоже, девушка из хора его бросила».
Когда я вошла на кухню, несколько моих братьев и сестёр делали вид, что ничего не слышат. Мама сидела за столом, а телефон лежал перед ней так, будто мог в любой момент укусить. Глаза у неё были красные, но голос звучал твёрдо.
Я даже рассмеялась. «Домой? То есть сюда? В наш дом?»
Она кивнула. «Похоже, та девушка из хора ушла. Он говорит, что совершил ошибки. Говорит, что скучает по нам».
Я бросила ключи на стол и села напротив неё. «Мам, он ушёл, когда ты была на восьмом месяце беременности Ханной. Он не просто ошибся. Он всё разрушил».
«Я верю, что люди заслуживают прощения».
«Я знаю», — прошептала она. «Я всё помню».
За её спиной на стене висели десять школьных фотографий в разных рамках. Все те самые «благословения», о которых он любил говорить с церковной кафедры, прежде чем бросить их всех.
«И что ты ему сказала?» — спросила я.
«Сказала, что подумаю». Она нервно скручивала кухонное полотенце на коленях. «Я правда верю, что люди заслуживают прощения, Миа».
«Прощение не значит снова пускать его жить сюда. Это совсем другое».
«Не могу дождаться, когда мы снова станем семьёй».
Его пропущенный звонок всё ещё был наверху экрана. Я взяла мамин телефон и открыла его номер.
«Если он хочет вернуться домой, — сказала я, — пусть сначала увидит, как теперь выглядит этот дом».
Я набрала сообщение: «Приходи на семейный ужин в воскресенье в 19:00. Будут все дети. Надень что-нибудь приличное. Адрес я пришлю».
Мама поднесла руку ко рту. «Миа, что ты делаешь?»
«Исправляю кое-что».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Дорогая, спасибо за второй шанс. Я так жду, когда мы снова будем одной семьёй».
Мысли унесли меня на десять лет назад, в церковный подвал.
Дорогая. Будто она была чужой женщиной, а не той, на кого он когда-то свалил всю свою жизнь и всех своих детей.
В ту ночь я лежала в кровати, смотрела на потрескавшийся потолок и слушала, как дышит дом. И снова мыслями вернулась в тот церковный подвал десять лет назад.
Мне было пятнадцать. Я сидела на металлическом стуле, который неприятно давил на ноги. Младшие братья ёрзали рядом, болтали ногами и потягивали разбавленный церковный кофе, который им вообще-то пить не разрешалось. Генри стоял перед нами с Библией в руке — так, словно собирался произнести проповедь.
Мама сидела чуть в стороне. Живот у неё был огромный, щиколотки распухли, глаза тоже были опухшими от слёз. Она смотрела в пол и сжимала в кулаке носовой платок. Отец прочистил горло.
Отец мягко, заранее подготовленно улыбнулся ему.
«Дети, — сказал он, — Бог зовёт меня в другое место».
Лиам, которому тогда было десять и который ещё умел надеяться, нахмурился. «В другую церковь?»
Отец одарил его той самой спокойной, отрепетированной улыбкой. «Можно сказать и так».
Он говорил о «новом этапе», о «послушании» и о «вере». Он ни разу не произнёс: «Я бросаю вашу мать». Ни разу не упомянул двадцатидвухлетнюю сопрано из хора. Ни разу не сказал, что его чемодан уже лежит в багажнике.
В ту ночь я сидела у двери родительской спальни и слушала. Мама плакала так сильно, что почти не могла говорить. «У нас девять детей. Я рожу через четыре недели».
Следующие несколько лет слились в одно бесконечное пятно.
«Я заслуживаю счастья», — говорил он. «Я отдал этой семье двадцать пять лет. Бог не хочет, чтобы я был несчастен».
«Ты их отец», — выдавила мама сквозь рыдания.
«Ты сильная. Бог позаботится».
А потом он ушёл — с чемоданом и библейским стихом на прощание.
Следующие годы смешались между собой. Продуктовые талоны. Купоны. Бюджеты, такие тесные, что их будто можно было почувствовать зубами. Мама по ночам мыла офисы, её руки трескались от хлорки, а потом она возвращалась домой и поднимала нас в школу.
К пятнице колледж медсестёр прислал подробности церемонии.
Иногда отец присылал нам стихи из Писания. Денег — никогда. Звонил — почти никогда. Я думала, что однажды у меня появится мачеха. Каждый раз, когда мы пытались говорить о нём с ненавистью, мама нас останавливала.
«Не позволяйте его выбору отравить вас», — говорила она. «Люди совершают ошибки».
Я не позволила им меня отравить. Я превратила всё это во что-то острое.
Поэтому, когда мама сказала, что он хочет вернуться, я составила план.
