Свекровь как раз разрезала торт, гости дружно затянули песню, а я вышла на балкон, чтобы ответить на звонок отца. Он говорил быстро, почти шёпотом: «Дочка, забирай внучек и уходи тихо, прямо сейчас. Потом всё объясню». У меня затряслись руки, но мужу я сказала, что у Насти поднялась температура. А уже у папы узнала, что…
Марина увидела на экране телефона имя отца и вышла на балкон, аккуратно прикрыв за собой стеклянную дверь.
Из гостиной всё ещё доносилось пение, хотя кто-то из гостей уже заметно фальшивил. Она решила, что её отсутствие на несколько минут никто не заметит.
— Алло.
Отец говорил торопливо, почти неслышно, и от его голоса у неё внутри всё мгновенно сжалось.
— Быстро собирай детей и уезжай оттуда тихо. Потом всё расскажу.
Она уже хотела переспросить, что случилось, но связь оборвалась.
Марина ещё несколько секунд стояла на балконе, глядя на свои ладони. Они дрожали так сильно, что ей было трудно удерживать телефон.
Игорь застал её в прихожей, когда она помогала младшей дочери надеть ботинки.
— Вы куда собрались?
Она не подняла на него глаз, понимая, что он сразу почувствует неладное.
— У Насти температура, — солгала она. — Тридцать восемь и два. Я померила в ванной. Нужно ехать.
Игорь приложил ладонь ко лбу старшей девочки и пожал плечами.
— Вроде бы не горячая. Но ладно, вези. Я останусь — мама обидится, если все разъедутся.
По дороге Настя спросила, почему они так внезапно уехали, и Марина ответила, что дедушка очень соскучился. Это была первая ложь за этот вечер. Вторая — когда она отправила свекрови сообщение с извинениями и даже добавила сердечко. Третья — когда попыталась убедить себя, что отец, возможно, просто что-то не так понял.
Отец встретил их у подъезда с сигаретой в руке, хотя не курил уже три года. Это напугало её ещё сильнее, чем сам звонок. Он отвёл внучек в комнату, включил им мультфильмы, прикрыл дверь, а потом сел напротив дочери на кухне и положил перед ней свой телефон.
— Я вышел во двор покурить, — начал он. — Окно было открыто. Зинаида Павловна разговаривала по телефону, думала, что одна.
Марина пока не понимала, к чему он клонит.
— Она говорила с нотариусом, — продолжил отец. — Завтра в одиннадцать тебя ждут на подпись. По сути — это отказ от твоей доли в квартире.
Марина нервно рассмеялась — коротко, сухо, почти как кашель.
— Папа, ты, наверное, что-то не так услышал. С какой стати мне отказываться? Мы с Игорем покупали эту квартиру вместе. Я два года без отпуска откладывала на первый взнос.
Отец молча разблокировал телефон и открыл галерею. На экране была переписка в мессенджере. Марина сразу узнала аватарку свекрови. Сообщения шли подряд — сухие, деловые, без эмоций:
«Невестка подпишет, она у нас покладистая. Игорь всё подготовил. Главное — чтобы не читала мелкий шрифт. Всё уже составлено».
Марина листала переписку дальше и чувствовала, как внутри становится тяжело.
— Как ты это сделал?
— Она оставила телефон на столе, когда пошла за тортом. Я понимаю, что это некрасиво, но услышал твоё имя и слово “нотариус”.
Марина кивнула. Сказать «спасибо» мешал ком в горле. Последнее сообщение было отправлено в 14:37, за несколько часов до праздника.
«Она всё равно чужая. Квартира должна остаться в нашей семье. Если что — разведутся, и половина уйдёт этой голодранке. А так всё будет у Игорьки, как и должно быть».
Марина перечитывала эти строки до тех пор, пока они не начали расплываться в бессмысленный набор букв. Восемь лет. Восемь лет она старалась угодить этой женщине: варила ей любимый борщ, терпела замечания из-за пыли на полках, молчала, когда та критиковала её внешность или поведение девочек. Восемь лет ей казалось, что она просто недостаточно хороша.
Из комнаты донёсся голос Насти:
— Мам, а почему мы у дедушки? Папа знает?
Марина зашла к дочерям и присела рядом.
— Папа знает. Просто сегодня ночуем здесь. Ты ведь хотела посмотреть старые фотографии? Завтра посмотрим. А сейчас спать.
Настя хотела что-то ещё спросить, но младшая уже почти уснула, и она только кивнула.
Вернувшись на кухню, Марина взяла свой телефон. Три пропущенных от Игоря. Она набрала его номер. Гудки. Потом сброс. Позвонила снова — та же история.
В третий раз звонить не пришлось: пришло сообщение.
«Мама расстроена. Зачем ты испортила ей праздник? Завтра поговорим».
Она перечитала эти слова дважды, положила телефон на стол и подошла к окну. Отец молча поставил рядом чашку чая, но она так и не прикоснулась к ней.
В три часа ночи Марина стояла возле дивана, где спали дочери. Они дышали спокойно и ровно. Они не знали, что мать уже в двенадцатый раз перечитывает ту самую переписку. Не знали, что слова «она чужая» теперь будто выжжены у неё внутри. Не знали, что их отец либо участвовал в этом обмане, либо, как минимум, не остановил его.
