Рома уходил с таким видом, будто не из квартиры выскакивает после ссоры, а совершает великий драматический выход, достойный отдельного акта. Так обычно удаляются только обиженные коты, которых выгнали с кухни за попытку стащить колбасу: с оскорблённым достоинством, независимым взглядом и воображаемым хвостом трубой. Он с размаху захлопнул входную дверь, и в притихшей прихожей ещё долго звенели его слова, брошенные напоследок с пафосом человека, уверенного в своей незаменимости:
— Ещё поскучаешь без меня! Тогда поймёшь, кого потеряла!
Я осталась стоять посреди коридора с половником в руке, напоминая памятник женскому терпению, только вместо факела у меня было орудие кухонного труда. Поскучать? О, Рома, ты даже представить себе не можешь, как именно я собираюсь по тебе «скучать». С бокалом хорошего красного, в спокойной тишине, где не гремит телевизор и никто каждые пятнадцать минут не орёт из комнаты: «Ир, а где мои носки?»
Повод для нашей семейной трагикомедии был стар как мир и настолько банален, что даже обидно. Роману внезапно захотелось свободы. В его представлении свобода выглядела очень просто: мужчина имеет священное право проводить выходные с приятелями, обсуждая мировую политику, воблу и прочие судьбоносные темы, а жена — существо домашнее, наделённое функциями уборки, стирки, готовки и бесконечного обслуживания, — обязана в это время создавать комфорт, гладить простыни и лепить пельмени с выражением счастья на лице.
Началось всё в пятницу вечером. Рома, раскинувшись на диване в позе морской звезды, выброшенной на берег тяжёлой семейной жизни, лениво сообщил:
— Ирка, на следующей неделе у Пашки день рождения. Мы с пацанами едем на дачу. С ночёвкой. А ты дома пока порядок наведи, окна вымой, а то смотреть страшно. И ещё мясо заранее купи, котлет мне наверти — я с собой возьму, ребят угощу.
Я медленно опустила книгу и посмотрела на него так, будто только что услышала особенно дерзкое предложение.
— Ром, — сказала я спокойно, но в голосе уже звенел металл, закалённый семейным стажем. — Мы вообще-то собирались ехать в строительный магазин и выбирать плитку. Ты сам полгода стонешь, что в ванной кафель отваливается. Уже забыл?
Рома закатил глаза с таким вдохновением, что я почти испугалась: ещё немного — и он увидит внутреннее устройство собственной головы.
— Ты меня душишь! — трагически взвыл он, вскакивая с дивана. — Я мужик или кто? У меня должно быть личное пространство! Я в этом быту просто задыхаюсь!
— Ты задыхаешься не от быта, а от собственной лени, — спокойно парировала я, вложив закладку между страниц. — И плитку, видимо, тоже буду класть я? Или, может, она сама приклеится от силы твоего мужского обаяния?
Рома шумно вдохнул, явно собираясь произнести речь уровня римского сенатора, но вместо этого выдал что-то невнятное про «бабские заморочки» и «неблагодарность».
— Всё! Хватит с меня! — рявкнул он. — Я уезжаю к маме! Там меня ценят! Там меня любят! А ты сиди здесь и думай над своим поведением!
После этого он заметался по квартире, собирая вещи с видом глубоко оскорблённого страдальца. Сборы выглядели настолько нелепо, что я еле сдерживала смех: в спортивную сумку улетели одинокий носок, приставка, банка любимого кофе и почему-то моя расчёска, которую он в спешке прихватил вместо своей.
— Смотри, не надорвись на маминых пирожках, — усмехнулась я. — Диана Юрьевна, между прочим, женщина строгая.
— Мама — святая! — почти с пафосом воскликнул Рома, натягивая кроссовки без ложки и сминая пятки. — Не то что некоторые.
И ушёл.
В квартире тут же наступила благословенная тишина. Такая правильная, мягкая, почти лечебная. Я налила себе вина, включила сериал, который Рома всегда называл «сахарной соплёй», и заказала пиццу с ананасами — именно ту, от одного вида которой его начинало внутренне корёжить. Вечер обещал быть восхитительным.
А Роман в это время ехал к матери, уже рисуя в голове идеальную картину собственного прибытия. В его фантазии Диана Юрьевна должна была чуть ли не с порога броситься его жалеть, усадить за стол, накормить, погладить по макушке и обязательно проклясть неблагодарную невестку, которая не сумела оценить такое сокровище. Но реальность, как это часто бывает, приготовила ему совсем другой сценарий — с элементами бытового хоррора.
Диана Юрьевна, женщина внушительная, властная и не признающая сантиментов, открыла ему дверь в бигуди и с тонометром в руке.
— Явился? — вместо приветствия буркнула она, впуская сына в квартиру, где пахло корвалолом, лекарствами и чем-то безнадёжно старым. — А я думаю, кто названивает. У меня давление сто восемьдесят, а он наяривает. Чего пришёл? С Иркой сцепился?
— Мам, я… пожить… ненадолго, — пробормотал Рома, чувствуя, как его образ гордого изгнанника стремительно сдувается до размеров мокрой вороны. — Она меня не понимает.
— Тебя вообще никто не понимает, — тяжело вздохнула мать. — Разувайся и не топчись. И мусор сразу вынеси, а то мне наклоняться нельзя — сосуды.
