Некоторые обещания приходится ждать всю жизнь, чтобы они наконец исполнились. Моей школьной любовью был именно такой человек. И когда мне показалось, что наша история всё-таки получила счастливый финал, всё внезапно начало рушиться.
Утро в моём городке всегда тянулось медленно, и после смерти моего мужа Говарда такая тишина даже подходила мне.
Я старалась занимать руки делами: помогала на церковных ярмарках с выпечкой, по средам дежурила в пункте раздачи еды и позволяла пустому дому быть моей единственной компанией.
В ту апрельскую субботу я расставляла лимонные пирожные на длинном складном столе в Первой методистской церкви, когда за спиной услышала голос, произнёсший моё имя так, будто оно всё ещё принадлежало ему.
— Элеонор.
Я замерла, продолжая поправлять тарелки.
Я обернулась — и увидела Гарретта. Он стал старше на пятьдесят три года, но улыбка у него осталась прежней, чуть кривой, той самой, с которой он когда-то целовал меня за школьными трибунами в 1972-м. Тогда он обещал: «Элеонор, однажды я куплю тебе кольцо с бриллиантом».
— Ты всё так же укладываешь волосы, — тихо сказал Гарретт на ярмарке.
— А ты всё так же слишком гладко разговариваешь, — ответила я.
Мы смеялись до слёз прямо рядом с брауни и кувшином холодного чая. Пастор Уэллс сделал вид, что ничего не замечает. А вот моя подруга Марлен из хора заметила абсолютно всё, и я уже понимала, что в воскресенье мне придётся отвечать на вопросы!
Гарретт спросил, позволю ли я ему угостить меня кофе, а я сказала, что, если он чувствует себя щедрым, можно добавить ещё и кусок пирога.
— Я куплю тебе кольцо с бриллиантом.
Гарретт остался до конца ярмарки, а потом действительно заплатил и за кофе, и за пирог, после чего проводил меня до машины так, словно на дворе снова был 1972 год. Будто жизнь ещё не успела развести нас в разные стороны.
После этого мы стали встречаться каждый вторник в одном и том же кафе.
Он рассказывал о своей покойной жене Патриции, которой не стало почти десять лет назад, о взрослых детях — Маргарет и Дэниеле, живших неподалёку и звонивших ему каждое воскресенье. Я рассказывала о Говарде, о наших долгих хороших годах и о ещё более долгой тишине после его ухода.
Это было до того, как жизнь окончательно нас разлучила.
— Я часто думал о тебе, — сказал однажды Гарретт, размешивая сахар в кофе.
— Странный способ показывать это — молчать пятьдесят лет, — парировала я.
— Жизнь вмешалась.
— Она всегда вмешивается.
Через шесть месяцев, стоя на моём крыльце, Гарретт всё-таки сдержал часть давнего обещания — он попросил меня стать его женой! Кольца у него пока не было, но он сказал, что работает над этим.
Я ответила: «Да!» Не из-за его особняка и не из-за денег, о которых потом будут шептаться его дети. Я согласилась из-за того мальчика, который когда-то провожал меня домой под дождём.
— Странный способ показывать это.
Ужин в честь помолвки прошёл в особняке Гарретта, и именно тогда я впервые лично познакомилась с его детьми.
Маргарет обняла меня руками, но не сердцем. Дэниел пожал мне руку так, будто я была нанятым подрядчиком.
— Так приятно наконец-то с вами познакомиться, — сказала моя будущая падчерица с вежливой, но натянутой улыбкой.
— Ваш отец много рассказывал мне о вас обоих, — ответила я.
Позже, когда я шла в гостевую ванную, я услышала в коридоре тихий голос Гарретта.
— Так приятно наконец-то с вами познакомиться.
— Маргарет, я ничего не собираюсь менять. Мы уже это обсуждали, — сказал мой жених.
— Папа, пожалуйста, просто подумай.
Я отступила назад, прежде чем они могли меня заметить, и впервые с того дня, как Гарретт снова появился в моей жизни, задумалась, во что именно я вошла.
В первое утро, когда я проснулась в доме Гарретта уже его женой, я почему-то ожидала почувствовать себя гостьей, которая задержалась слишком надолго. Вместо этого муж принёс мне кофе в фарфоровой чашке и поцеловал в макушку так, будто делал это много лет подряд.
— Мы уже это обсуждали.
— Перестань так улыбаться, — сказала я. — Прольёшь кофе.
— Позволь мне улыбаться, Элеонор. Я слишком долго этого ждал!
В то воскресенье Маргарет пришла с запеканкой и лицом, похожим на холодный ветер. Дэниел шёл за ней на два шага позади, засунув руки в карманы.
— Мама раньше накрывала стол именно так, — сказала Маргарет, глядя на мою льняную дорожку. — Патриция. На случай, если вы забыли её имя.
— Я не знала вашу маму, милая. Но дорожку можно сразу убрать, если она вас задевает.
— Прольёшь кофе.
— Меня здесь задевает всё, — резко ответила она.
Гарретт кашлянул в дверях.
— Маргарет. Достаточно.
Она одарила его маленькой напряжённой улыбкой и не извинилась. Её брат даже не посмотрел мне в глаза.
Замечания продолжались неделя за неделей.
То моё платье было «чересчур смелым для женщины моего возраста». То звучал вопрос, работала ли я когда-нибудь «по-настоящему». Однажды Маргарет прямо за ужином спросила, на что именно я рассчитываю в наследстве.
