Гроб был белого цвета. Елена Васильевна Соколова стояла возле могилы своей дочери, смотрела на этот белый гроб и думала лишь об одном: кому вообще могло прийти в голову выбрать белый гроб для женщины, которой было всего тридцать восемь? Белый — это для людей, которые прожили долгую, спокойную жизнь. Белый — это тишина, покой и финальная точка. А Машенька не была ни спокойной, ни законченной историей.
Ещё неделю назад Машенька была жива. Живая, тёплая, настоящая. Она звонила в воскресенье вечером и каким-то странным, приглушённым голосом говорила: всё нормально, мама, не волнуйся, просто немного устала, скоро пройдёт. Не прошло.
Елена Васильевна 32 года преподавала математику. Она умела сохранять лицо. Умела убирать боль туда, где она не мешает держаться ровно.
Она стояла прямо и смотрела на белый гроб. Позади шуршал холодный октябрьский ветер, кто-то из дальних знакомых тихо всхлипывал, священник произносил ровные, правильные слова. Но всё это будто происходило не с ней, а где-то рядом, в другом слое реальности.
Дмитрий стоял с другой стороны гроба — муж Марии, её зять. Елена смотрела на него так, как привыкла смотреть на сложные задачи, которые не поддаются сразу: внимательно, спокойно, с намерением всё равно найти решение. Дмитрий был высоким, широкоплечим, с тем особым выражением скорби, которое Елена мгновенно распознала как маску. Правильно опущенная голова, правильно сжатые губы. Он надел это выражение, как надевают дорогой галстук на официальное мероприятие, и носил его аккуратно, не забывая, что на него смотрят.
Артёма она заметила не сразу. Мальчик стоял немного в стороне, возле старой берёзы, опираясь на трость. Шестнадцать лет, ДЦП с рождения, правая рука слабее левой, походка особенная — не столько неуверенная, сколько очень обдуманная, словно каждый шаг он сначала взвешивал, а уже потом делал. Лицо у него было таким, какое бывает у людей, давно научившихся ничего важного не показывать при посторонних. Спокойное, почти пустое.
Елена смотрела на это лицо и чувствовала внутри что-то такое, чему пока не могла подобрать точного названия.
Когда гроб опустили вниз и первые комья земли глухо ударили по крышке, Елена закрыла глаза на три секунды. Ровно на три. Потом снова открыла.
Дмитрий подошёл к ней уже после, когда люди начали расходиться и только самые близкие ещё стояли у ограды, не зная, что делать с руками и словами. Он подошёл без вступления, без обычной неловкой паузы, которая бывает перед тяжёлым разговором. Просто приблизился и сказал, чуть понизив голос, как говорят о бытовом деле.
— Елена Васильевна, вы женщина здравомыслящая, давайте без лишних разговоров. Этого огрызка… — он кивнул в сторону берёзы, где стоял Артём, — вы к себе забираете или я завтра же оформляю его в интернат? У меня ещё жизнь впереди, такая обуза мне не нужна.
Елена посмотрела на него. Потом перевела взгляд на Артёма. Мальчик смотрел куда-то в сторону, обеими руками держась за трость, и Елена не поняла, услышал он эти слова или нет.
— Хорошо, — сказала она. — Я заберу.
Дмитрий кивнул так, будто закрыл неприятный, но необходимый вопрос, и направился к машине. Елена осталась на месте. В груди было тесно и жарко, но руки оставались спокойными.
Она подошла к Артёму. Он повернулся к ней, когда она приблизилась, и тогда она увидела его глаза. Тёмные, внимательные, совсем не детские.
— Ты слышал? — прямо спросила она.
— Слышал, — ответил он.
— Как ты?
Он немного помолчал, потом ровным голосом сказал:
— Нормально. Я примерно этого и ждал.
Елена взяла его за руку — ту самую, слабую, — и сжала. Он не отдёрнул её.
— Тогда поехали домой, Артём.
Они сели в машину. Елена повела сама — она всегда водила сама. Мужа не стало восемь лет назад, и с тех пор она привыкла рассчитывать только на себя. Ехали они молча. За окнами тянулся октябрьский город: серый, облетевший, с лужами, в которых лежало низкое небо.
Елена держала руль и думала о том, что Дмитрий заговорил с ней слишком быстро. Земля ещё толком не осела, люди ещё не ушли с кладбища, а он уже решал организационные вопросы. Значит, думал об этом заранее. Не вчера и не позавчера. Давно.
— Бабушка, — вдруг сказал Артём.
Она покосилась на него. Он смотрел прямо перед собой.
— Ты веришь, что это был несчастный случай?
Елена ответила не сразу. Долго молчала. Проехала перекрёсток, свернула на свою улицу, остановилась у подъезда, выключила двигатель. И только тогда сказала:
— А ты?
Артём повернулся к ней. На его лице было то же спокойствие, что и возле берёзы. Но теперь Елена ясно видела: за этим спокойствием скрывается что-то твёрдое и холодное, как металл под слоем краски.
— Нет, — сказал он. — Не верю.
Прошло три дня, прежде чем Артём начал говорить. Три дня они жили рядом, осторожно привыкая друг к другу, как люди, которые понимают ценность чужого пространства. Артём не просил помощи, когда одевался или умывался, — справлялся сам, медленно, но точно. Елена не навязывалась.
