В Театре Маяковского их долгие годы воспринимали почти как одно целое. Наталья Гундарева ласково звала Александра Фатюшина своим Шушей; он подолгу просиживал у неё в гримёрке, отвозил после спектаклей домой, выслушивал жалобы, выдерживал резкие перепады настроения и неизменно появлялся рядом именно тогда, когда был нужен. В труппе перешёптывались: такая близость между мужчиной и женщиной редко бывает просто дружбой, похоже, она держит его рядом как верного запасного рыцаря. Сама Гундарева на подобные разговоры только усмехалась.
Вообще за ней закрепилась слава женщины, которая не привыкла оправдываться и что-либо объяснять окружающим. Зрители знали её как мягкую, душевную, трогательную актрису, способную играть терпение и боль так, что зал замирал. Но за кулисами Наталью Георгиевну побаивались и между собой называли настоящей хозяйкой Маяковки.
Она умела добиваться своего и не слишком церемонилась с теми, кто вставал у неё на пути. Сломав личное счастье молодой актрисы-дебютантки, Гундарева, как говорили, решила, что снова одержала победу. Но всё изменилось в тот момент, когда её преданный Шуша неожиданно женился на девушке, которую она терпеть не могла.
Хозяйка театра и её Шуша
В Театре Маяковского Гундарева была не просто ведущей актрисой — она занимала особое, почти неприкосновенное положение. Её уважали, её настроения опасались, к её словам прислушивались. На сцене она могла быть кроткой страдающей женщиной, шумной хохотушкой или усталой женой, вызывающей сочувствие.
Но за кулисами многие понимали: в этом театральном доме у неё огромный вес. Наталья Георгиевна могла быть резкой, не любила возражений и умела дать человеку почувствовать, что для неё он больше не существует. Руководство знало, что дисциплина в труппе во многом держится на её авторитете, поэтому многое ей прощалось.
Фатюшин пришёл в театр в начале семидесятых и довольно быстро сблизился с главной актрисой Маяковки. Она называла его Шушей или Фатюшей, интересовалась, поел ли он, не сорвался ли снова, не забыл ли тёплый шарф, не попал ли в очередную неприятность. В этой заботе было много человеческого тепла, но и желания контролировать — тоже немало.
В тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году они даже сыграли супругов — Эдика и Дусю — в фильме Андрея Смирнова «Осень». Для ранимого, тонко чувствующего Фатюшина Гундарева была фигурой огромного масштаба. Он смотрел на неё почти с благоговением, мог часами ждать её в гримёрке, сопровождать после спектакля, слушать, соглашаться, успокаивать.
Коллеги давно привыкли видеть их рядом и уже не всегда понимали, где здесь дружба, где глубокая привязанность, а где — обычная игра самолюбия и удобный для сильной женщины запасной вариант.
Пока у Гундаревой появлялись новые мужчины, начинались и заканчивались романы, Шуша оставался рядом. Он не требовал объяснений, не просил взаимности, не устраивал сцен, но и окончательно не исчезал из её жизни. К этому тихому поклонению, терпению и постоянной преданности она, конечно, привыкла. Да и какая женщина не почувствовала бы себя особенной, имея рядом такого ручного рыцаря?
Девчонка, которую она не воспринимала как соперницу
В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в Театр Маяковского пришла новая молодая группа выпускников ГИТИСа. Среди них была Елена Мольченко — тонкая, хрупкая актриса с нежными чертами лица, от которой веяло мягкостью, естественностью и юной беззащитностью. Вместе с ней в театр пришёл её гражданский муж, знаменитый «первый красавец ГИТИСа» Анатолий Лобоцкий — обаятельный, эффектный актёр с внешностью, за которую его позже охотно называли советским Аленом Делоном.
Пока вчерашние студенты мечтали о большой сцене и предвкушали начало настоящей театральной жизни, Гундарева, по рассказам, смотрела на них без особого восторга — как на очередную молодёжь, которой ещё нужно понять своё место. Но неприязнь ведущей актрисы будто бы досталась именно новенькой Елене, тогда как её возлюбленный Наталье Георгиевне, наоборот, очень понравился.
Гундареву всё чаще видели рядом с Лобоцким: они репетировали вместе, долго разговаривали после спектаклей, задерживались в театре дольше остальных. Наталья Георгиевна сажала его рядом на банкетах и, казалось, не скрывала своего интереса.
Прятать симпатию она, по воспоминаниям очевидцев, не считала нужным. Вероятно, была уверена: Мольченко — не препятствие, подвинется. Да и что могла противопоставить ей вчерашняя студентка? Позже Елена вспоминала, что Гундарева могла позвонить ей глубокой ночью и спокойно сказать: «Лена, Толя сегодня останется у меня, мы репетируем, не жди его». Мольченко молча клала трубку и терпела.
Однажды после шумного застолья Лобоцкий, как рассказывали, на глазах у коллег оставил Елену одну и собрался уехать вместе с Гундаревой. Мольченко пыталась его остановить, плакала, уговаривала, а потом даже опустилась перед ним на колени. Но он всё равно ушёл с «богиней театра». А Гундарева, проходя по коридору мимо уже сломленной, заплаканной девушки, бросила фразу, которую та потом помнила всю жизнь: «Боже, как ты мне надоела… Как я тебя ненавижу!».
